оглядываясь. Дверь закрывается.
Снаружи глухо падает засов, и я остаюсь один.
III
СМЕРТЬ — ЭТО ДВЕРЬ .
Эти слова отзываются эхом слишком много раз — за день, минувший с тех
пор, как я очнулся в лазарете Академии. Слова отца. Тщетное утешение
призрака.
И всё же, молча вливаясь в толпу скорбящих и касаясь пальцами
деревянного кораблика в своей сумке, я снова не могу не думать об этом.
Не могу удержаться от сомнения: а вдруг его призрак и впрямь был —
невозможным образом — чем-то большим, нежели порождением моего
лихорадочного, отчаявшегося рассудка.
Здесь и сейчас я никогда ещё так отчаянно не хотел верить в то, что
это правда.
Зубчатый гребень Некрополя высится на западе, заслоняя заходящее
солнце. Сотни людей собрались, притихшие, вокруг погребального костра.
Это лишь символ. Тело Каллида уже покоится в склепе Эрициев. Когда я
прибыл несколько часов назад, я попросил позволить мне увидеть друга в
последний раз. Мне отказали.
Горе — густое и тяжёлое — грозит задушить меня, пока я вглядываюсь
сквозь толпу в пламя. Я глотаю его, загоняя глубже.
— Ты в порядке? — буркает по-кимрийски рыжеволосый крепкий парень,
стоящий рядом. Он не смотрит в мою сторону, но я знаю: он заметил, как я
время от времени шатаюсь.
— Да.
Эйдин хмыкает. Он один из немногих, кто не бросает на меня украдкой
взглядов, хотя мы держимся позади и появились без предупреждения. С тех
пор как мы сошли с Трансвекта из Академии, мы бродили по Агерусу —
сидели и разговаривали под весенним солнцем, оттягивая своё появление на
похоронах Каллида до последнего возможного момента. Это была моя идея.
Многие из присутствующих захотят поговорить со мной о Юдициуме, но я
пришёл сюда оплакать друга. Их вопросы могут подождать.
— Ты выглядишь так, будто сейчас рухнешь.
— Обман зрения. Я уже не так симметричен, как прежде. — Мерцающий
оранжевый свет выхватывает болтающийся пустой левый рукав моей туники.
Шутки — лучшая защита от пустоты этой конкретной утраты. Всё равно
больно. Половину времени кажется, что рука всё ещё на месте.
Впереди, тёмным силуэтом на фоне пламени, жрец привлекает к себе
внимание. Его голос звучит в холодном воздухе.
Он совершает торжественное возлияние вина и начинает погребальную
службу по моему другу.
Я слушаю, несмотря на то как это опустошает меня — больно думать о
том, что сказал бы Каллид обо всём этом. Здесь так много людей. Сколько
из них знали его? Многие, судя по одежде, — патриции: пожилые мужчины и
женщины, вероятно из числа сенаторов Управления и богатых клиентов семьи
Эрициев. Немало и таких, кто попросту спешит заявить о своей поддержке