Я молча кивнул, всем видом показывая согласие. Но внутри зашевелилась червячком другая мысль: А что может быть страшнее такой смерти? Когда тебя рвут на части, как падаль? Когда кричишь, а тебя просто… едят? В ушах снова зазвучал пронзительный, нечеловеческий вой тварей, перекрываемый короткими, обрывающимися криками людей. И запах… Проклятый запах свежей крови, тепла, уходящего из тел, и чего-то жуткого, звериного. Запах бойни, где режут скот. Нет, — решительно подумал я. Как приедем — первым делом не на сходку, не с отчётом. Первым делом — в баню. Попариться. Смыть с себя дорожную пыль, вонь смерти и… эту липкую гадость на душе. Вот тогда…

— Я подремлю немного, — внезапно буркнул Леонид, голос его стал вязким, усталым. — Пнёшь, если чо… — Не успел я ответить, как его голова тяжело упала на грудь, и почти сразу раздалось ровное, громкое похрапывание.

Везёт же, — с лёгкой завистью подумал я. Как мотор заглушил — вырубился. Никакого переходного периода. Способность ценная, в нашем-то положении. Или просто выдохся вконец? Я посмотрел на его осунувшееся лицо, на глубокие морщины у глаз. Леонид-то старше меня лет на десять. Организм уже не тот, а нагрузки он тащит наравне со всеми, а то и больше — всегда первый встает, последним ложится. Может, зря завидую? Просто кончились силы. Выжался весь.

Но от осознания этого не стало легче. Спать хотелось неимоверно. Бессонные ночи, постоянная готовность, стресс… Сейчас бы… да хоть на руль головой положиться, да на полчасика… А тут ещё этот храп, как издевка. Я невольно зевнул, широко, до хруста в челюстях. И вдруг — резкая боль! Челюсть заклинило в самой середине зевка. А-а-а! Мысленно завыл я, пытаясь сглотнуть и вернуть контроль. Слезы выступили на глазах от боли и нелепости ситуации. Но парадокс — сонливость как рукой сняло! Даже настроение, сквозь боль, стало чуть легче. Хотя, скорее, это был просто прилив адреналина от боли и осознания близости дома. Сейчас кажется, что мы не три дня отсутствовали, а целую вечность пропадали.

Вот народ-то удивится… — мелькнула мысль. Наверное, даже про дележку власти забудут… Хотя… — Я усмехнулся про себя. — Это вряд ли. Не те люди.

Я не хотел бы злословить о своих, но для понимания картины, наверное, придётся. Не злословить — констатировать. Чтобы было ясно.

Вспомнился яркий пример — Всероссийская сельскохозяйственная перепись. Я бы и не вникал в такие вещи, если бы моя Аня не устроилась тогда переписчицей в Росстат. Задача вроде простая: за двадцать дней обойти триста дворов, записать со слов хозяев, есть ли у них огород, скотина, сад. Минут пять, не больше. Личные данные не нужны — только адрес и факты хозяйствования. Раньше всё брали из бумаг сельсовета, а с приходом «демократии» и «прав человека» в глубинку, потребовалось личное участие. Вот только «хозяйствующие граждане», осознав свои права, наотрез отказались сотрудничать. Кто матом посылал сразу, кто полчаса ныл про «госдуру», кто откровенно врал, а большинство просто тихарилось за заборами, делая вид, что дома никого нет. Адекватных набралось от силы процентов тридцать. Но переписать-то нужно всех, иначе перепись не зачтут. По правилам «добровольной» переписи, при отказе надо просто отметить это и идти дальше. Но по факту оказалось, что так нельзя — все хозяйства должны быть учтены. «Добровольная» превратилась в обязаловку. Был даже алгоритм работы с отказниками — вплоть до вызова участкового. На бумаге. На деле же переписчикам приходилось самим, без всякой поддержки, уговаривать упёртых селян.