— О как! — не удержался я.
— Ага, — Леонид чиркнул спичкой, прикурил, с наслаждением затянулся. Дымок был ароматным, но совсем не табачным. — Гвоздика, мята, тысячелистник, тимьян. Успокаивает.
— Травишь себя всякой дрянью… — пробурчал я беззлобно, отламывая кусок утки. — И это ты называешь удовольствием?
— А почему нет? — Леонид выпустил струйку дыма. Лицо его в сумерках стало задумчивым. — У меня не так много радостей осталось, Вась. А если еще и курить бросить…
— Так ты что, не пьешь? — удивился я, пытаясь вспомнить.
— В шесть лет бросил, — сказал он просто, глядя куда-то поверх моей головы, в темнеющую степь. Голос его был спокоен, но в нем звучала какая-то глубокая усталость.
— Да ну, трындеть… — я махнул рукой, приняв это за шутку. Шестилетний ребенок и алкоголь?
Но Леонид лишь грустно усмехнулся и начал рассказывать. Рассказывал ровно, без жалости к себе, как о чем-то обыденном. Как мать, работавшая посменно, оставляла его на попечение младших братьев — отпетых маргиналов. Как те, чтобы не возиться с малышом, просто поили его самогоном. Как он, шестилетний, засыпал пьяным, а потом и сам стал участвовать в их пьянках, потешая «дружков». Как привык к этому горькому, обжигающему глотку пойлу.
— А бросил как? — не удержался я.
— Да как-то… — Леонид выбил пепел из трубки о каблук. — Увидел, как знакомые тетки везут на санках своих пьяных мужей с какой-то гулянки. Те орали, матерились на весь колхоз, блевали… Жуть. Я посмотрел и подумал: «Ленька, ну его нафиг. Хватит». Мужик сказал — мужик сделал. Вот и всё.
Он замолчал. В степи окончательно стемнело. Где-то далеко, за периметром, завыл ветер. Или зверь. История Леонида повисла в воздухе — тяжелая, простая и страшная, как сама эта степь, как наша новая жизнь. Капля горечи в море общего отчаяния. Я доел холодную утку, запил горьковатым чаем. Пост принят. Ночь только начиналась.
Глава 9
Солнце уже наполовину ушло за горизонт, и я, прихватив бинокль, полез на вышку оглядеться перед окончательным наступлением темноты. По инструкции один из нас должен был постоянно там дежурить, но мы, как и наши сменщики, давно махнули на это рукой. Зачем? Степь плоская, как стол, видимость — километров на десять. Заметишь кого угодно и снизу. Так что вышка чаще служила местом для послеобеденного сна — как у Леонида, который умел спать, сидя, уронив голову на руки.
Поднеся бинокль к глазам, я машинально провел взглядом вдоль линии горизонта, привычно скользя по знакомым изгибам вала, редким перелескам, далеким холмам. И почти проскочил. Вернул бинокль назад. Замер. Сомнений не было: цепь всадников — человек сорок, не меньше — двигалась параллельно нашему периметру на расстоянии примерно пары километров. Уходящее солнце бросало на них длинные тени, выделяя силуэты, и сквозь пыль марева угадывались остроконечные шапки, луки за спинами, копья в руках.