Но зимой — тишина. Глубокая, звенящая. Особенно сейчас, в этот странный вечер. Разве что снег хрустел под ногами громко, слишком громко.
— Чего-то он печку-то не топит? — выйдя из машины, нахмурился Андрей, оглядывая темные окна. — Мороз крепчает, а труба холодная. Дров я ему помог нарубить, вчера ещё, поленницу сложил… Странно… — В его голосе прозвучала первая тревожная нотка.
Действительно странно. Хоть и весна на дворе, но морозец крепчает, а печь у пенсионера холодна. Как и весь дом — темный, безжизненный.
Ткнувшись в калитку, оказавшуюся запертой изнутри на щеколду, мы постучали. Сначала по железной ручке — резко, чтобы громче, потом в оконное стекло, стараясь разглядеть что-то внутри. Но изнутри не раздавалось ни звука.
— Может, он в клубе? — предположил я, зная, что тех, у кого нет возможности отапливать свои дома, перевезли в клуб. Тот, как и школа, топился общей котельной, раньше работающей на газу, а сейчас переведенной на уголь и дрова. Центр тепла и жизни в этом замерзающем мире.
— Не должен, — ответил Андрей, протирая рукавом запотевшее стекло и прилипая лицом к холодному стеклу. — Он если уходит, замок на калитку вешает, а на дверь — тяжеленный амбарный. А сейчас изнутри закрыто… Давай через забор, глянем со двора.
Сказано — сделано. Перемахнули через невысокий забор из профлиста. Снег во дворе был утоптан, но свежих следов не видно.
— Стой, — Андрей вдруг резко схватил меня за рукав. Его лицо стало каменным. Он показал пальцем. Дверь в дом была распахнута настежь. Он передернул затвор карабина — привычный, отработанный жест, — он, в отличие от меня, так и ходил с ним наперевес, — и осторожно шагнул к порогу, заглянув внутрь. — Твою ж мать!
Прямо на пороге, в луже темной, почти черной, уже подмерзающей крови, лежал Валентин Иванович. Его очки валялись рядом, одно стекло разбито. Чуть дальше, в дверном проеме в комнату, так же в крови, лежала его жена, Надежда Семеновна. Рука ее была неестественно вывернута.
Мы молча переглянулись. Никаких сомнений. Мертвы. Оба. Пройдя дальше по дому, увидели следы грубого обыска — ящики вывернуты, шкафы открыты, вещи валялись на полу. Решили не разделяться — мало ли что ещё здесь, в этой тишине? — и, стараясь не смотреть на тела, вышли и поехали в клуб, в штаб. Молча. Оцепеневшие.
«Через полчаса»
— Вот… — задумчиво, с какой-то безнадежной усталостью произнес тот самый мужик, что отправлял нас «в разведку». Он стоял у порога дома Валентина Ивановича, снял шапку, нервно потер коротко стриженную лысину, глядя не на нас, а куда-то в пустоту за нашими спинами. — А мы снаружи врагов ищем, думаем, как защищаться будем… А они уже тут. Среди нас.