Так, убедившись, что с детьми всё в порядке, я снова прикрыл погреб досками и брезентом. Не заходя в дом — не было сил, да и времени, — пошел к больничке. К Ане.
Возле бывшей школы всё было заставлено машинами — «буханками», «нивами», даже трактором с прицепом. И толпились люди. Много людей. Грязные, закопченные, перепачканные кровью и глиной, с перевязанными головами, руками, ногами. Кто-то заходил внутрь, кто-то выходил, кого-то несли на носилках или просто на руках. Стонали. Плакали. Молчали. Воздух был густым от пыли, гари, йода, крови и человеческого горя.
Быстро миновав усталого парня с автоматом на входе (он лишь кивнул, узнав меня), я зашёл внутрь «предбанника» — школьного тамбура из которого можно было пройти на второй этаж и спуститься в подвал. Тускло горевшая под потолком лампочка едва освещала скопление людей. Сидели на полу, прислонившись к стенам, лежали на носилках. Перевязанные окровавленными бинтами и тряпками, с посеревшими от боли и усталости лицами, потухшими глазами. Молча ждали своей очереди. Почти все знакомые. Многих я знал лично — соседей, друзей. Стараясь никого не задеть, я проталкивался к дверям перевязочной, по пути мне кивали, я кивал в ответ, не находя слов.
— Аню не видели? — остановил я идущую навстречу девушку-санитарку. Имени её не знал, но не раз сталкивался здесь раньше.
— Она в операционной, — ответила девушка. — Там… много тяжелых. Ей что-то передать?
— Не надо, я подожду. Спасибо. Надолго она? — спросил я, но сразу понял глупость вопроса.
Девушка виновато пожала плечами:
— Не знаю… Раненых очень-очень много. Так что… думаю, не скоро. Очень не скоро.
Я кивнул, сглотнув ком в горле.
— Хорошо. Тогда… тогда передайте, что я заходил. И что… дома все хорошо. Дети целы. Передайте обязательно.
Она кивнула:
— Передам. Не беспокойтесь.
Развернувшись, пошел к выходу. Теперь, когда убедился что с семьей всё в порядке, я как-то вдруг… сдулся. Только что был готов бежать, действовать, что-то делать — помогать, организовывать, воевать дальше. А сейчас… вся ярость, весь адреналин, вся собранность куда-то ушли. Осталась только безмерная усталость и всепоглощающее, гнетущее уныние от увиденного горя и потерь. Оно накрыло с головой.
Выйдя из душного, пропитанного страданием тамбура на утренний воздух, я отошёл в сторонку. Огляделся. Нашел торчащую из-под бетонных плит толстую ржавую трубу. Без сил опустился на нее. Спина саднила, руки дрожали. Голова была тяжелой и пустой одновременно. Выдохнув, уставился в землю перед своими запыленными, испачканными в крови и грязи берцами. Просто сидел. В ушах еще стоял грохот боя, перед глазами мелькали огненные трассеры, и было ощущение, что всё происходящее — страшный, нескончаемый сон. Но холод металла подо мной и едкий запах пожарищ говорили — это жестокая реальность. Наша новая реальность.