— Оружие. Продукты. Топливо, — перечислил Леонид, похлопывая по прикладу своего дробовика.
— Оружием — везде. Жратвой — тоже, но дорого. Если можно — берите за городом. Топливо — дефицит. Бензин, керосин, соляра — только у Орловцев. Ценник кусается, зато качество и без обмана. Есть и вольные рынки… — Николай обвел веткой невнятный сектор Города. — Один вон там, примерно… Второй — отсюда не видать. Пока и одного хватит.
— А как тут к новичкам? К чужакам? — спросил я, чувствуя, как под ложечкой сосет от неопределенности.
Николай пожал плечами:
— Ну как… На территории банд — не тронут, если сам не полезешь на рожон. А вообще… Мир дикий. Закон силы. Помните об этом.
— Слушай, Коль, — Леонид сделал шаг вперед, его голос стал заискивающе-дружелюбным. — Может, сам проводишь? Экскурсию устроишь? Время есть? Заплатим! Согласен?
Николай покачал головой, выражение лица стало закрытым, каменным.
— Я бы с радостью, парни, да дело у меня… оч-чень важное. Вот закончу — тогда пожалуйста. А сейчас — не могу. Извини.
— Жаль, — вздохнул Леонид с неподдельным сожалением. — Мы-то тут ненадолго. Глянем одним глазком — и назад, в родные пенаты. Не дождемся тебя, наверное…
— Ну что ж теперь, — Николай развел руками. — Не последний день живем, чай свидимся еще… — Он замолчал, потом добавил резко, почти шепотом, глядя нам прямо в глаза: — А вот про родные пенаты… лучше помалкивайте. Каждое новое поселение тут — лакомый кусок. Чем дольше о вашей деревне не будут знать — тем лучше. Места у вас глухие, ничего ценного. Народ туда зря соваться не станет. Так что — держите язык за зубами. Пока сами не прознают. Целее будете. А сейчас… добросьте до окраины. Вон до той развилки. Там сойду.
Высадив Николая у обгоревшего указателя, я погнал «Зяму» дальше, и когда его колеса с глухим шуршанием скатились с грунтовки на потрескавшийся, но настоящий асфальт, у меня внутри ёкнуло от счастья. Сотни, а то и тысячи километров, намотанных по кочкам, ухабам и коварным сурчинным норам степного бездорожья (те, кто думает, что степь — это ровный стол, жестоко ошибаются!), отозвались ноющей болью в спине и затекших руках. А тут… Простор! Гладенько! Пусть асфальт был в трещинах, местами проваливался в ямы, засыпанные битым кирпичом, но для меня, после месяцев тряски, он казался шёлком немецкого автобана.
Разогнавшись на четвертой до заветных восьмидесяти, я с глухим стуком сердца затормозил перед ярко-желтым шлагбаумом, перегораживающим дорогу. Пыль от резкой остановки клубами поднялась вокруг.
Из будки, сваренной из ржавого кузова старого автобуса, вышел стражник. Вид у него был… запоминающийся. Пузатый, как беременный гвоздь, в вылинявшем до белизны комбинезоне, заляпанном масляными пятнами. На ногах — стоптанные берцы без шнурков, на босу ногу. Лицо обветренное, покрытое щетиной и какими-то бляшками. Он хмуро, с нескрываемым подозрением оглядел наш бронированный уазик, мыча что-то в рацию и отрицательно качая большой, лысой головой.