— Вода?! Не обманул, скотина…
Манящая гладь узкого ручья притягивала взор — шатаясь и постанывая, Юрий доплелся, и буквально рухнул в воду. Он пил стоя на четвереньках, жадно, не обращая внимания на проплывавший мусор. Теперь ему не пришло в голову мысли, что такую воду пить нельзя, ведь выше по течению татары поили лошадей, а еще дальше двое степняков набирали воду в кожаные бурдюки, делая запас в дорогу.
Весьма наглядная и доходчивая иерархия — вначале пятеро господ в грязных, вечно нестиранных засаленных халатах, затем с дюжину низеньких степных лошадок. А в самом низу социальной пирамиды абсолютно бесправный, избитый и обессиленный русский раб. Невольник ничего не имел, только определенную продажную цену на рынке, от которой ему, понятное дело, не перепадало ни крошки.
Однако сейчас Юрию было не до размышлений о сущности рабовладельческого Крымского ханства, он лежал посередине мелкого ручья, совершенно не обращая внимания на взбаламученную и грязную воду. И блаженствовал — усталость медленно уходила, боль слабела, становясь ноющей, а солнце уже не припекало как раньше.
Почувствовав себя немного лучше, Галицкий уселся прямо в ручье и принялся внимательно осматривать свои опухшие ступни. От прикосновений пальцев отмытая от множества корост кожа ощутимо болела, кое-где снова начала выступать кровь.
Юрий с трудом выбрался на берег — стирать одежду не стал, опасаясь, что немытые вечность татары могут воспринять это обыденное для чистоплотного человека действо крайне неадекватно. И он снова полной мерой огребется от них пинков и плетей, а этого сейчас ему очень не хотелось. И так все тело покрыто сплошными синяками, ссадинами, ушибами, порезами, а кое-где и неглубокими ранами, большинство которых было нанесено именно татарскими плетьми.
Рубашка и штаны порваны во многих местах, и очень скоро превратятся в лохмотья, которые впрошлой жизни он бы просто выбросил, а сейчас будет бережно сохранять свою единственную одежду. Вот так в жизни и бывает — начинаем ценить то, что раньше обесценивали. Надо только потерять необходимое, чтобы бережно сохранять оставшееся.
«Мне нужно было оставаться на время в пещере, так понесло в обитель. Забыл я про присказку, что любопытство кошку сгубило. Вот и сижу здесь и радуюсь грязной тепловатой водице, а мог бы пить из фляги родниковую, холодную и чистую, как слеза.
Да уж — человеческая глупость оплачивается по самому дорогому прейскуранту теми, кто ее живет. Одно утешает — таких идиотов, как я немало, вон целая очередь за телегами в неволю пошла. И я теперь пойду вместе с ними. О будущем подумать страшно — продадут злому хозяину, хотя бы тому татарину, и будут меня приохочивать к содомии.