Как спорить с ребёнком, который уже слишком много раз был предметом чужих решений?

Теперь они ехали с нами.

Под защитой Шавцихе.

Дом не мог прийти в столицу камнями, но пришёл иначе: тени за повозкой иногда становились слишком густыми, в колёсах шептала вода, а над детьми мерцали прозрачные силуэты — духи крепости, Утонувшего монастыря, забытых коридоров и детских комнат.

Столица видела.

И отступала.

Люди на улицах прижимались к стенам. Кто-то крестился. Кто-то шептал имя Тамары так, будто я была мёртвой, вернувшейся за долгом.

Наверное, так и было.

У ворот дворца стража попыталась преградить путь.

Леван спешился первым.

— Открыть.

Командир стражи побледнел.

— Милорд, Совет приказал никого не впускать. В зале родовое признание…

— Я глава рода Арагвели.

— Но архимаг Сурен сказал…

Леван шагнул ближе.

Не повысил голос.

— Я сказал: открыть.

В этот миг за его плечами Тариэл лениво положил руку на рукоять меча.

— Я бы открыл. У князя сегодня плохое настроение, а у меня — ещё хуже.

Ворота открылись.

Дворец Арагвели пах страхом.

Не благовониями, не вином, не воском, как в день развода. Страхом. Он прятался в складках занавесей, в глазах слуг, в торопливых шагах лекарей. По стенам бежали огненные жилы родового источника — обычно золотые, теперь серебряно-белые, больные, как вены под слишком тонкой кожей.

Где-то в глубине дворца кричала женщина.

Кетеван.

Я остановилась.

Нет.

Не жалость.

Не прощение.

Но этот крик был слишком человеческим.

Он разрезал всё: её ложь, яд, золотые глаза, приказ убить Луку. На мгновение осталась только женщина, которую тоже использовали как дверь для чего-то страшного.

— Тамара? — тихо сказал Леван.

Я моргнула.

— Идём.

Мы шли быстро.

Мариам держала Луку за руку. Лука был бледен до прозрачности, но не плакал. Он смотрел в сторону зала признания и шептал:

— Там… холодно.

Темур шёл рядом с ним, напряжённый, с ладонями, готовыми вспыхнуть.

— Если кто-то подойдёт…

— Ты сначала смотришь на меня, — сказала я.

Он скосил глаза.

— Я помню.

— Повтори.

— Не сжигать дворец без разрешения.

Тариэл фыркнул.

— Хорошее правило. Жаль, мне его в детстве никто не объяснил.

Леван странно посмотрел на него.

— Это многое объясняет.

— Не начинайте, — сказала я.

И вдруг поняла, что говорю это почти автоматически. Как будто два дракона, готовые перегрызть друг другу горло, стали частью дороги. Не лёгкой. Не мирной. Но уже знакомой.

Зал признания распахнулся перед нами сам.

И мы вошли в кошмар.

В центре огромного круглого зала стояла каменная чаша источника Арагвели. Над ней висело пламя — обычно, наверное, золотое. Теперь оно было белым, с серебряными прожилками, и трещало, словно в огонь бросали кости.