В комнате пахло травами, кровью и горьким дымом яда. За окном занимался рассвет, серый и холодный. Лука спал в кресле, свернувшись под пледом, Мариам и Темур — у стены, уставшие после ночи огня. На подоконнике стояла чашка с остывшим отваром. Шавцихе тихо гудела под полом, словно дом тоже не знал, как пережить ещё один день.

Леван стоял у окна.

Я — возле постели Тариэла.

И, наверное, со стороны всё выглядело именно так, как он услышал: бывший муж предлагает защиту, бывшая жена не прогоняет его, рядом дети, раненый изгой просыпается не вовремя и видит то, во что ему легче всего поверить.

В предательство.

Я слишком устала, чтобы сразу ответить мягко.

— Ты бредишь.

Тариэл усмехнулся.

Бледный, с тёмными тенями под глазами, с повязкой на боку, он всё равно умудрялся выглядеть так, будто готов встать и начать войну только из упрямства.

— Удобное объяснение.

Леван повернулся к нему.

— Месхи, ты ранен. Лежи.

— Не командуй мной, Арагвели. Я и здоровым тебя плохо переносил.

— Ты потерял много крови.

— А ты — жену. Но почему-то тоже продолжаешь раздавать советы.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как Лука всхлипнул во сне.

Леван побледнел.

Не от оскорбления.

От правды.

— Довольно, — сказала я.

Тариэл перевёл взгляд на меня.

— А что? Нельзя? Теперь его нужно беречь? Он ведь наконец решил быть полезным.

— Ты не имеешь права…

— Я? — он резко попытался приподняться, тут же поморщился, но всё равно продолжил: — Это я не имею права? Ты стояла здесь с ним и обсуждала, как он будет защищать тебя. Его стены. Его люди. Его род. Его решения.

— Ты услышал конец разговора.

— Мне хватило.

— Конечно, хватило. Тебе всегда хватает половины правды, если она подтверждает худшее.

Леван сделал шаг.

— Я выйду.

— Останься, — сказала я резко.

Он замер.

Тариэл тихо рассмеялся.

— Вот как.

Я повернулась к нему.

— Я сказала ему остаться не потому, что выбираю его. А потому что устала от мужчин, которые выясняют между собой, кому можно стоять рядом со мной, будто я снова предмет в брачном договоре.

Леван опустил глаза.

Тариэл же смотрел прямо. Зло. Больно. Так, будто каждое моё слово только глубже вгоняло нож, который он сам себе держал у рёбер.

— Я не вещь Левана, — сказала я. — И не твоя причина снова ненавидеть весь мир.

Его лицо стало неподвижным.

— Не говори о том, чего не понимаешь.

— Тогда объясни.

— Не обязан.

— А я обязана оправдываться перед тобой за то, что не умерла рядом с твоей постелью? За то, что говорила с Леваном? За то, что не выгнала единственного человека, чьи люди сейчас держат внешние ворота, потому что тебе больно видеть его рядом?