— Мне не больно.

— Врёшь.

Тариэл дёрнулся так, будто я ударила его по ране.

Я знала, что поступаю жестоко.

И всё равно не остановилась.

Потому что он бил туда же. В мою усталость. В мой старый страх снова оказаться женщиной, которую судят по мужчине рядом. В мою злость на Левана, на Тариэла, на себя, на весь этот мир, где даже спасение превращалось в право собственности.

— Ты думаешь, я возвращаюсь к нему? — спросила я тише. — Правда?

Он молчал.

— Скажи.

— Я думаю, — произнёс он медленно, — что князья всегда получают обратно то, что считают своим. Рано или поздно. Красиво. Через покаяние, защиту, долг, детей, род. Ты можешь сколько угодно говорить, что не вернёшься, но он уже нашёл дверь. Лука. Шавцихе. Вина. Ты позволишь ему остаться, потом позволишь защищать, потом…

— Потом что?

Тариэл отвернулся.

— Потом поймёшь, что изгой рядом с твоим домом — это слишком неудобно.

Леван тихо сказал:

— Я не стану…

— Молчи, — бросил Тариэл. — Я не с тобой говорю.

— А со мной? — я шагнула ближе к постели. — Нет, Тариэл. Ты говоришь не со мной. Ты говоришь с площадью, на которой казнили Нану. С Советом. С мёртвой невестой. С собой, который опоздал. Я тут просто удобная женщина, на которую можно переложить старый страх.

В его глазах вспыхнул огонь.

— Не произноси её имя.

— Почему? Потому что мёртвых легче любить? Они не спорят. Не выбирают. Не злятся. Не требуют поверить им сейчас, когда это страшно.

Он побледнел сильнее, чем от яда.

Леван резко посмотрел на меня, но я уже не могла остановиться.

— Ты обвиняешь меня в том, что я могу вернуться к человеку, который однажды не услышал Тамару. А сам? Ты сам где живёшь, Месхи? Здесь? В Шавцихе? С детьми? Или всё ещё там, где не успел спасти женщину и теперь спасение всех остальных называешь ненавистью к Совету?

Тариэл поднялся.

Слишком резко.

Повязка на боку сразу пропиталась кровью.

— Ляг! — крикнула я.

Он покачнулся, но удержался, вцепившись рукой в спинку кровати.

— Не смей делать вид, что видишь меня насквозь.

— А ты не смей делать вид, что тебе всё равно.

Мы стояли друг напротив друга.

Он — полумёртвый от яда, злой, гордый, упрямый до безумия.

Я — едва живая после источника, с обожжёнными руками, с домом в крови, с детьми за спиной и сердцем, которое почему-то болело именно там, куда он смотрел.

— Мне не всё равно, — сказал он наконец.

Тихо.

И эти четыре слова оказались опаснее любой ссоры.

Леван медленно опустил взгляд.

Я забыла вдохнуть.

Тариэл сам, кажется, понял, что сказал. Его лицо закрылось мгновенно, как дверь перед пожаром.

— Именно поэтому я не позволю тебе снова стать частью его клетки.