Но потом понимаю, что он смотрит на машину моего свекра. Она занимает довольно много места. Хорошо, что гараж большой – предыдущий хозяин строил с размахом. Кирпичные стены, бетонный пол, высокий потолок.
Это мы потом уже установили конвекторы с термостатом, поэтому здесь тепло, несмотря на мороз снаружи. Сухо. Почти уютно.
– Не думал, что когда-нибудь увижу ее… – Корвин подходит к Волге, обходит ее по кругу.
Такое ощущение, что он ею любуется. А она красуется перед ним. Бежевая, с хромированными молдингами и круглыми фарами. Стоит в центре, накрытая чехлом лишь наполовину. Краска поблескивает в электрическом свете. Ни пылинки. Ни царапины.
– Это отца Романа, – поясняю я.
Корвин кивает.
– Знаю.
Он подносит руку к фаре машины, но опускает, так и не прикоснувшись. Будто боится нарушить что-то. Или не считает себя вправе.
– Удивительно, но я ее помню. Помню, как Григорий Романович на ней гонял. Он давно мог купить себе любую машину, но не хотел. И жена его тоже.
Корвин оборачивается ко мне. И я вижу на его лице что-то новое. Мягкость? Ностальгию? Он выглядит моложе. Открытее. Почти мальчишкой.
– Знаешь, я помню, как смеялась Эльвира Семеновна, когда он за ней приезжал… Она выглядела такой счастливой… Они оба…
Голос у него теплый. Он сейчас вообще мало похож на того Корвина, которого я встретила на аукционе.
– Я не застала маму Романа, – говорю тихо. – Думаю, он ее очень любил. Возможно, еще любит. Поэтому и не смог продать эту машину.
– И, насколько я в курсе, второй раз не женился?
Я качаю головой. Не женился, нет. Хотя он довольно видный мужчина. Роман сильно похож на него.
Григорий Романович не часто говорил о жене, но всегда – с теплотой. И так, что я понимала, я бы очень хотела с ней познакомиться. Но она умерла задолго даже до моего знакомства с Романом.
– Уверен: она его тоже очень сильно любила, – говорит Корвин. – Она очень долго боролась.
Я грустно вздыхаю. Скорее всего, так и было. Рак. Ей давали от силы месяц, не больше. Она выдержала полгода. Страшных болей. Пустых надежд. Новых врачей. Роман не любил вспоминать об этом. Потому что для него это тоже было тяжелое время, ему было пятнадцать, он все видел, все понимал, но ничем не мог ей помочь.
– Жаль… – роняет Корвин.
– Жаль, что она умерла?
– И это тоже.
Он отходит от машины. Поворачивается ко мне. Серые глаза – серьезные, тяжелые.
– Жаль, что Григорий Романович выбрал прошлое вместо того, чтобы жить настоящим.
Взгляд сталкивается с моим. И держит. Не отпускает.
Мы говорим не о моем свекре. Мы оба это понимаем.
– Не так-то это и просто… – бормочу я негромко, горло вдруг пересыхает. – Даже если ты выбираешь настоящее, не так это и просто – взять и перечеркнуть все.