Глава 44
Волга подъезжает ко двору медленно, величественно – будто королева возвращается в свой замок после долгого изгнания.
Я стою у ворот и смотрю, как она останавливается. Бежевая, с хромированными молдингами, которые умудряются поблескивать даже в такой хмурый день. Мотор урчит мягко, ровно, хотя еще не так давно она кашляла и чихала на все попытки ее оживить.
Григорий Романович глушит двигатель. Но не выходит.
Просто сидит. Дверь распахнута, одна нога на земле, вторая – еще в машине. Руки лежат на руле. Большие, сильные руки, с заметно выступающими венами, с обручальным кольцом, которое он так и не снял.
Я стою и жду. Нервно тру ручку своего зонта. Дождя уже нет, а я все равно с ним стою. Нужно чем-то занять руки, иначе я сойду с ума от этого ожидания. И еще дождь закончился слишком быстро, а я еще не насмотрелась на эту красоту.
Открываю зонт. Закрываю. Снова открываю.
Рядом переминается с ноги на ногу Михал Михалыч. Исподлобья поглядывает то на меня, то на машину. Ну потому что он тоже соучастник, можно сказать. Тоже волнуется в ожидании приговора, хотя виду не подает. Только усы топорщатся чуть больше обычного.
А я волнуюсь так, что как натянутая струна. Спина напряжена до боли – как бы не пришлось просить у соседа змеиной мази, а то завтра не разогнусь.
Григорий Романович сидит неподвижно. Гладит руль – медленно, задумчиво. Кожа скрипит под его пальцами. Он смотрит куда-то вперед, но я знаю: он видит не наш двор. Не забор. Не кусты сирени, которые через пару месяцев зацветут.
Он видит что-то свое. Кого-то своего.
Он слегка поворачивает голову и бросает взгляд на пассажирское сиденье рядом с собой. Пустое. Но для него, наверное, не совсем.
И я вдруг думаю: а правильно ли я сделала? Может, не стоило? Может, лучше было оставить эту машину в гараже? Да, молчаливую, почти мертвую, но не причиняющую боли? Может, я зря вытащила ее в живой мир, зря напомнила ему о той, кого больше нет?
Михал Михалыч откашливается.
– Ну, давай уж, – говорит он негромко, обращаясь к Григорию Романовичу. – Не вели казнить – вели миловать. А то у нас тут Лизавета вся извелась. Еще чуть-чуть – и зонтик сломает.
Я бросаю на соседа укоризненный взгляд, но он только пожимает плечами. Мол, а что? Правду говорю. На всякий случай я перестаю мучить зонтик, он мне слишком дорог, чтобы с ним так быстро проститься.
Григорий Романович вздрагивает, услышав голос. Будто просыпается. Медленно поворачивает голову – сначала смотрит на Михал Михалыча, потом на меня.
И у меня сразу мурашки по коже.
Его взгляд…
В нем столько всего. Столько чувств – глубоких, тяжелых, настоящих. Благодарность. Боль. Нежность. Прощание. И что-то еще – светлое, теплое, как первый луч солнца после долгой зимы.