У меня почему-то слезы в глазах. Сама не знаю почему. Просто вдруг накатило. Меня будто волной накрыли его эмоции. А они – до мурашек, до дрожи, до слез.
Он ничего не говорит. Молча выходит из машины – ловко, грациозно, как хищник. Несмотря на свои пятьдесят пять, двигается он легко и уверенно. Высокий, широкоплечий, с густой проседью в темных волосах. Проседь ему идет – как и морщинки у глаз, которые становятся глубже, когда он улыбается.
Строгий бизнесмен, влиятельный человек – но сейчас в его лице нет ни строгости, ни жесткости. Только что-то… до боли родное.
Он останавливается передо мной. Смотрит сверху вниз. И как будто считывает мои эмоции в ответ. Я это вижу. Чувствую. И оттого слезы сдержать становится еще труднее, чем минуту назад.
– Лиза… – короткий выдох.
Качает головой. Очень знакомо взъерошивает густые волосы. А потом молча обнимает меня. Крепко. По-отечески. Так, как действительно обнимал бы дочь.
– Спасибо тебе, – роняет тихо.
Голос чуть хриплый. Слова короткие. Но больше и не надо. Все сказал взгляд.
Я моргаю, пытаясь прогнать, прогнать эти вредные слезы. Не сейчас. Вот не хочу сейчас. Они точно лишние. Но получается слабо, приходится все равно смахнуть украдкой особо навязчивые.
– Пожалуйста, – шепчу в ответ.
Он отстраняется. Смотрит на меня – внимательно, цепко. Взгляд скользит по лицу, задерживается на глазах, потом опускается ниже.
На мою правую руку.
Я не прячу ее. Да, кольца там уже нет. Но это не секрет. Мы с Романом в разводе – все об этом знают. Он тоже.
Григорий Романович чуть улыбается и снова смотрит на меня какое-то время. Он открывает рот, будто хочет что-то сказать. Что-то важное. Я вижу, как он подбирает слова. Как они уже готовы сорваться с губ. Но потом он снова смотрит мне в глаза. Долго. Внимательно. И передумывает.
Что он хотел сказать? Про Романа? Про развод? Не знаю. Но ощущение недосказанности остается. Повисает между нами – невидимое, но ощутимое. Пока он сам не стирает его улыбкой и неожиданным замечанием:
– Глаза лучатся. Это хорошо.
И я понимаю: он знает про Марка. Я не говорила. Ни слова. Но он почему-то знает. Может, кто-то рассказал. Может, сам догадался. А может, ему опять доложили связи. Неважно. Он знает – и не осуждает. Это больше, чем я могла надеяться.
Он поворачивается к Михал Михалычу. Протягивает руку – крепкое, спокойное рукопожатие.
– Благодарю, – говорит уже другим тоном, более привычным: деловым, но теплым. – Мастера вы нашли отменного. Руки золотые. Я уж думал, таких больше нет.
– Есть, есть, – Михал Михалыч кивает, ничуть не смущаясь похвалы. – Просто прячутся хорошо. Но тем, кто белый гриб в сухую осень способен найти, не проблема и их отыскать.