Он уже переоделся. Темный комбинезон, рюкзак с парашютом на спине, шлем в руке. Готов.
Он почти у самолета. Еще шаг, два – и он поднимется по ступенькам, сядет внутрь, и тогда…
– Рома!
Мой крик тонет в реве двигателя. Ветер от пропеллера бьет мне в лицо, забивает рот, глаза, уши. Я кричу еще раз – громче, из последних сил:
– Рома!!!
Он не может меня слышать. Не должен слышать. Шум, ветер, расстояние – все против меня.
Но он вдруг останавливается.
Замирает – одной ногой на ступеньке самолета.
И медленно оборачивается.
Наши глаза встречаются через это безумное расстояние – через ветер, через рев мотора, через все то, что мы наговорили друг другу и о чем умолчали за эти месяцы. Он смотрит на меня так, будто видит призрака. Будто не верит, что я здесь. Что я настоящая.
Я делаю шаг к нему.
Еще один.
Он замирает – разрывается. Я вижу это в каждой линии его тела. Как он смотрит на меня – и на открытую дверь самолета. Как его рука сжимает поручень. Как дергается желвак на щеке.
Сесть в самолет – и закончить все.
Или остаться – и посмотреть мне в глаза.
Секунда.
Две.
Вечность.
А потом он отпускает поручень. Поворачивается к кому-то внутри – летчику? инструктору? – и что-то говорит. Коротко, резко. Тот кивает.
Пропеллер замедляется.
Двигатель стихает – не до конца, но достаточно, чтобы стало тише.
И Рома идет ко мне.
Глава 53
Не знаю, почему так происходит. Может, потому, что я на нервах, вернее, держусь на каких-то ошметках от них.
Но мир будто замедляется. Звуки растягиваются, как патока. Гул двигателя, который еще не стих до конца, превращается в далекий низкий шум, как море за сотни километров. Ветер, который только что бил в лицо, теперь едва касается кожи. Даже собственное сердце бьется медленно, тяжело.
Бум.
Бум.
Бум…
Каждый шаг Романа – отдельный кадр в этой замедленной съемке.
Вот он делает первый. Рюкзак с парашютом все еще на спине, шлем – в опущенной руке. Пальцы сжимают его крепко, до хруста костяшек.
Второй шаг. Он поднимает свободную руку и проводит по волосам – привычный жест, который я видела тысячу раз. Забавный, какой-то мальчишеский. От которого в груди щемит так, будто мне вскрывают грудную клетку под местной анестезией.
Третий.
Четвертый.
Я смотрю на него так жадно, что забываю моргать. Впитываю каждую деталь – будто вижу впервые. Или в последний раз.
Осознание этого бьет по ребрам – там, где и без того сильно ноет.
А он все такой же…
Невероятно красивый.
Только волосы стали немного длиннее. И темнее от пота. Выбиваются из-под ремешка очков, которые сдвинуты на лоб. Но ему так даже больше идет. Это делает черты лица чуть-чуть мягче.