– Я твоего-то видела сегодня. В хорошем настроении, вовсю улыбается! Планы какие-то строит – я так и поняла, что вы помирились.
В хорошем настроении. Улыбается. Строит планы.
Что-то холодное сжимает мне желудок.
– Когда вы его видели, тетя Клава? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Да вот, с час назад. Может, чуть больше. Он как раз к машине шел, в багажник что-то грузил.
– Что грузил?
Она пожимает плечами.
– Да я особо не разглядывала. Рюкзак какой-то, большой такой. И сумка еще была, длинная. Он ее так бережно нес, аккуратно… Я еще спросила: «Ромочка, ты в поход собрался, что ли?» А он засмеялся и говорит: «Нет, тетя Клава, поход – это путешествие по земле. Мне больше нравится небо!»
Больше нравится небо…
Сумка длинная. Бережно нес.
Парашют. Он хранил свой парашют дома. Сам укладывал, сам проверял – никому не доверял. Я помню.
– А потом, – продолжает тетя Клава, не замечая, как я бледнею, – потом он подошел ко мне, обнял – представляешь, обнял! Никогда раньше такого не было. И сказал: «Спасибо вам, тетя Клава, за все. Вы замечательная соседка». Я так растрогалась!
Спасибо за все.
Я делаю шаг назад.
Еще один.
– Лизонька? Ты чего побледнела-то? – тетя Клава хмурится. – Случилось что?
Я не отвечаю. Не могу ответить. Потому что все встает на свои места – страшные, неправильные места.
Мне больше нравится небо…
В хорошем настроении. Улыбается. Строит планы.
Потому что он уже все решил. Потому что ему больше не нужно притворяться, не нужно врать, не нужно прятаться.
Он попрощался. С городом. Со своей машиной. С соседкой. Со мной. С Марком.
И теперь он едет прыгать.
Только не для того, чтобы приземлиться.
– Куда ты? Лизонька!
Голос тети Клавы где-то позади, но я уже не слышу. Не могу слышать. Ноги несут меня к машине – быстрее, еще быстрее. Каблуки стучат по асфальту, как сердце – рвано, отчаянно.
Марк так и стоит у машины, прислонившись к капоту. Руки скрещены на груди, взгляд мрачный, тяжелый. Он смотрел. Все это время стоял и смотрел, как я разговариваю с соседкой. И по его лицу я понимаю – он уже что-то почувствовал.
– Он… – выдавливаю я, задыхаясь. Слова не идут. Горло сжимает, будто кто-то стискивает его пальцами. – Он… он…
– Дыши.
Марк хватает меня за плечи. Его пальцы – жесткие, сильные – держат крепко, не дают согнуться пополам. А я хочу согнуться. Хочу упасть прямо здесь, на этот грязный асфальт, и выть. Потому что пока я тут стояла и разговаривала – он уже мог… он уже…
Меня скручивает. Желудок сжимается, к горлу подкатывает тошнота – горячая, удушающая. Я зажимаю рот ладонью и пытаюсь дышать, но не получается. Перед глазами – картинка: Рома в небе, Рома падает, Рома…