Он ведет молча. Не включает музыку, не пытается заговорить. Только иногда бросает на меня короткие взгляды – быстрые, почти незаметные. Проверяет. Как я. Не развалилась ли.
Его пальцы на руле сжаты чуть сильнее обычного. Костяшки белеют. И челюсть – я вижу краем глаза – сжата так, будто он держит что-то в зубах. Слова, которые не хочет говорить. Или вопросы, которые не имеет права задавать.
Он везет меня к бывшему мужу.
К человеку, с которым я прожила десять лет. К человеку, который, он наверняка думает, до сих пор занимает в моем сердце место, куда ему не пробраться.
И он везет. Молча. Не споря. Не требуя объяснений.
Мне хочется что-то сказать. Что-то важное. Что это не то, что он думает. Что я еду не потому, что люблю Ромутак . Что…
Но слова застревают где-то между горлом и языком. И я молчу тоже.
Мимо проносятся серые улицы с серыми лицами. Почему-то сейчас все кажется серым. Даже солнце, которое светило еще полчаса назад в мастерской Тимофея, куда-то пропало – спряталось за тучи, будто не хочет на это смотреть.
Устав от серости за окном, бросаю случайный взгляд на свои руки и вижу, что они дрожат. Да, за руль мне точно было нельзя…
А еще я замечаю, что пальцы левой руки машинально поглаживают безымянный палец на правой. Это как с нашим браком – след от кольца уже стерся, а отголоски останутся навсегда.
Сжимаю пальцы и скрещиваю руки на груди. Так удобней. И гораздо теплее. А я чувствую, что не только руки дрожат – меня всю лихорадит. И в этой лихорадке как вспышки возникают воспоминания:
«Тебя хоть что-то в этой жизни интересует, кроме себя» – моя злость.
«Да. Больше всего меня интересуешь ты.» – его спокойный ответ.
«Ты рехнулся, Ром. Ты точно рехнулся! Ты – болен!» – мои слова, которые я произношу, задыхаясь от шока и боли.
А в ответ молчание. И болезненный взгляд, как будто его ударили так, что выбили из легких весь воздух.
«А, нет, это завещание» – слова адвоката, когда он копался в своих документах.
И только сейчас я понимаю, что завещание лежало в том же отсеке, где были и документы на наш развод.
Взгляд, который я почувствовала тогда на парковке…
Не могла не почувствовать.
Потому что мы оба болели. Друг другом. Впаялись друг в друга, срослись. Нам было комфортно, нам нравилось – так. Пока не вмешалась проклятая онкология. И он, как хирург, безжалостно отрезал меня от себя, чтобы не тянуть за собой.
Дурак…
Какой же он все-таки дурак…
Меня накрывает волной дикой злости и горечи. Хочется выплеснуть ее на него, а мы еле плетемся. Почему мы так медленно едем?
Бросаю взгляд на Марка. Он будто чувствует – прибавляет скорость. Ничего не говорит. Просто прибавляет.