Я слышу дружный шум отодвигаемых стульев, радостные приглушенные голоса, поспешные шаги. Совещание. У него было совещание, а я...
– Прости, – говорю быстро. – Я тебе помешала. Ты занят, я не подумала, я...
– Ничуть не помешала, – перебивает он, и расслабленно откидывается на спинку кресла. – Я тебе даже благодарен. Хоть немного отдохну от всех. А уж как тебе благодарны мои сотрудники – ты сама слышала.
Пауза. И потом, будто вспомнив:
– Так что там с лифтом?
– Не знаю, – пожимаю плечами. – Я сегодня вернулась, а он не работает.
И тут же прикусываю язык. Вернулась. Проболталась. Сейчас начнутся вопросы – почему уезжала, куда, зачем, что случилось за эту неделю...
Но Корвин опускает эти нюансы и спокойно продолжает начатую тему:
– Понятно. Это он от тоски. Сломался от обмана.
– От какого обмана? – не понимаю я.
– Ты же обещала, что вы скоро увидитесь. А сама пропала. Вот он и обиделся.
Я смеюсь.
И тут же оправдываюсь:
– Но к цветам я успела! Они меня дождались! Фиалки вообще умницы – даже новые бутончики выпустили. А герань… она так листиками ко мне потянулась, будто жаловалась: мол, и где ты была, хозяйка?
Я умолкаю и корю себя за это слово «хозяйка». Еще подумает, что я здесь вовсю осваиваюсь! Какая я здесь хозяйка? Я гость. Я здесь ненадолго.
Но Корвин снова не замечает мою оговорку.
– Значит, цветы тебя простили, – констатирует он с усмешкой. – А с лифтом понятно. Мужчины ранимей, чем женщины. Потому что все держат в себе.
– Ранимей? Серьезно? – уточняю я с легкой иронией, скептически рассматривая мощную фигуру Корвина.
Но потом приглядываюсь повнимательней и снова отмечаю усталость. Она видна в том, как он откинулся на спинку кресла. В том, как чуть прикрыл глаза, когда засмеялся. В том, как расстегнута верхняя пуговица.
Если даже он устает… Как знать, как знать… Может, он и на счет ранимости не шутит.
– Как прошел твой день? – спрашиваю тихо.
Корвин замирает. Смотрит на меня так, будто не понял вопроса.
– Что? – переспрашивает он.
– Я спрашиваю, – повторяю терпеливо, – как прошел твой день?
Пауза. Долгая. Он явно удивлен. Даже больше – ошарашен. Как будто его об этом давно никто не спрашивал. Или вообще никогда.
Молчит.
Прищуривается, всматриваясь в меня.
А я улыбаюсь, усаживаюсь за стол, упираю телефон в новую фруктовницу, сама беру чашку, делаю глоток чая и поясняю:
– Лови момент. Я даю тебе шанс пожаловаться.
Глава 28
– О, а это что у вас там, блинчики? – интересуется Матвей и смотрит так жалобно, что даже если бы это были не они, я бы кивнула.
– Да блинчики это, блинчики, – поддакивает его приятель, с которым они заскочили на огонек. – Вон те с творогом. А те, что рядом… – он принюхивается и расплывается в мечтательной улыбке. – Те с мясом, чо непонятного?