– Сейчас… – выдыхает он, настраиваясь наконец показать мне работу.
А я и не тороплю. Ободряюще улыбнувшись, обвожу взглядом его мастерскую.
Он пока не переехал в новую, хотя дело пошло, и после нас с Корвиным он продал удачно еще пару работ. С его слов, даже более чем удачно. Но не распыляется на мелочи. Вкладывается в краски и другие приспособления. Ничего, все у него будет. Со временем.
А пока и здесь хорошо. Мастерская Тимофея пахнет так, как и должна пахнуть мастерская художника – красками, растворителем и чем-то еще, неуловимо теплым. Может, деревом от подрамников. Может, пылью, которая здесь особенная, золотистая, танцующая в косых лучах света из большого окна.
Окно выходит во двор-колодец, и солнце сюда заглядывает ненадолго – часа на два, не больше. Но сейчас как раз это время, и свет заливает все: мольберт в центре комнаты, заляпанный красками табурет, два стула, стол у стены с банками кистей, тюбиками и какими-то склянками. На подоконнике – чайник, две чашки с отколотыми ручками и жестяную коробку из-под печенья, в которой, я уже знаю, лежат шоколадные конфеты.
В углу стоят несколько холстов – повернутые лицом к стене, как провинившиеся дети. Я стараюсь на них не смотреть. Не мое дело, что художник прячет. Причем именно прячет, потому что с другой стены картины стоят лицом к свету и зрителям.
Может, чей-то заказ? Или любимая девушка? Да, скорее всего. Так прячут личное.
– Все, я готов! – сообщает Тимофей, а голос у него такой, будто он не картину показывать собрался, а прыгнуть с парашютом.
Я отгоняю это сравнение, потому что оно на секунды волей-неволей возвращает меня к прошлому, где упоминание и разговоры про парашюты были уместны.
Теперь уже нет.
– Отлично! – я в предвкушении потираю ладошки. – Я тоже готова! Показывай свою красоту – хвалить буду!
Тимофей по-мальчишески хмыкает и, наконец, разворачивает ко мне холст. Руки у него при этом слегка подрагивают, и я тоже начинаю волноваться. Да что ж такое? Как будто мы с ним к международной выставке готовимся, честное слово.
– Вот, в общем… – он ставит картину на мольберт, делает шаг назад, и я наконец ее вижу.
Вижу, и забываю, как дышать.
Город. Обычный тихий город. Наш город. Высотки, серые и безликие, река внизу с бетонными берегами, мост, по которому скоро побегут машины. Сейчас он пуст. Сейчас все еще спит.
Но солнце уже встало.
Оно бьет между домами косыми лучами, резкими, как прожекторы. И попадает – прицельно, точно – в одно окно. Обычное окно обычной квартиры. Распахнутое настежь, хотя утро еще прохладное. Это чувствуется. Ранняя весна. Март – начало апреля? Да, скорее всего. Чувствуется, как дрожит воздух, пропитанный подступающей теплотой.