Взгляд падает на те холсты в углу, повернутые к стене.
Не мое дело.
Совсем не мое.
Но любопытство – страшная сила. И руки сами тянутся к ближайшему холсту. Быстро подсмотрю, и все. Он даже ничего не заметит.
Разворачиваю первую картину… и замираю.
Это море. Море на рассвете. Но не спокойное, не открыточное. Волны вздыбились темно-зелеными горами, а небо еще не решило, что оно: ночь или утро. Где-то на горизонте прорывается первый луч – косой, резкий, золотой с розовым.
И в этот луч, будто нарочно, будто назло всему – влетает шхуна.
Маленькая. Дерзкая. С раздутыми парусами, которые ловят ветер так жадно, будто это последний ветер на земле. Она не борется с волнами – она танцует с ними. Подпрыгивает на гребне, ныряет вниз, снова взлетает.
И сияет.
Солнечный луч бьет ей прямо в борт, и мокрое дерево вспыхивает, как начищенная медь. Все остальное – небо, море, горизонт – написано широкими мазками, почти эскизно. А шхуна выписана до последней веревочки, до каждой капли на борту.
Она живая. Она главная. Она – та, на кого смотришь, даже если пытаешься смотреть на море.
Смутное предположение шевелится где-то внутри. Я прищуриваюсь, ставлю холст обратно и берусь за второй.
Разворачиваю.
И понимаю – да. Эти картины он писал для меня. Обе. Но не отдал. Даже не показал.
На этой картине зимний рассвет. Но не тот, что на календарях – розовый, сахарный, с инеем на ветках.
Другой.
Солнце едва выползает из-за горизонта – бледное, как будто больное. Свет от него не золотой, а серо-желтый, цвета старого синяка. И падает этот свет на поле. Пустое. Черное от сажи, которую не смог скрыть даже снег – он лежит клочьями, грязно-серый, будто сам устыдился, что выпал на такое место.
Посередине – остов дома. Не дом уже, а скелет: обугленные балки торчат в небо, как ребра. Печная труба – единственное, что уцелело – стоит одиноко, нелепо, как восклицательный знак в конце оборванного предложения.
Рядом – сгоревшее дерево. Ствол почернел, ветки скрючились. Но на одной из них, на самой верхней, сидит птица. Маленькая. Не разобрать, какая – просто темный силуэт на фоне бледного неба.
И эта птица – единственное живое на всей картине. Она не поет, не расправляет крылья. Просто сидит. Просто ждет. Непонятно чего – то ли весны, то ли смерти, то ли хоть какого-то знака, что ждать есть смысл.
Рассвет есть. Свет есть. А жизни – почти нет. Только обещание, что когда-нибудь, может быть, она вернется.
Я стою и смотрю.
Просто стою и смотрю.
Смотрю так долго и так пристально, что глаза начинает щипать. А может быть, это слезы. Возможно, они.