– Пойдем, я тебе покажу!
Хочу отстраниться, но его рука ложится мне на талию. И не отпускает. Удерживает – мягко, но настойчиво. Будто он боится, что я исчезну. Или он сам исчезнет, если разожмет пальцы.
– Пойдем, пойдем, – я улыбаюсь и тяну его за собой. – Ты должен это увидеть.
Его пальцы переплетаются с моими. И сжимают – с силой, почти до боли, как будто он переживает, что один из нас затеряется среди этих картин.
Обернувшись, я ловлю его взгляд и снова улыбаюсь. Все хорошо. Все хорошо, правда. Просто посмотри. Ты все увидишь сам, и к тебе вернется хорошее настроение. Ты умеешь чувствовать настоящее.
Подвожу его к мольберту и замираю рядом – сама не могу насмотреться.
– Ну? Как тебе?
Город. Рассвет. Апельсин на подоконнике. Женский силуэт в глубине комнаты. Река, которая вспыхивает рыжей полосой. Мост, который розовеет.
Я снова любуюсь каждой деталью. Снова чувствую, как перехватывает дыхание от этой красоты. Снова не могу поверить, что это – для меня. Про меня.
А потом поворачиваю голову – и вижу, что Марк смотрит не на картину.
На меня.
– Что? – смеюсь я.
Может, шоколад на губах остался? Прикасаюсь пальцем к губам, проверяю.
Марк следит за моим жестом. Его челюсти сжимаются.
– Ну посмотри же, – прошу его, кивая на картину. – Какая здесь красота!
Повернув голову, вижу, что он лишь мазнул взглядом по картине и опять смотрит на меня.
– Что чувствуешь? – спрашиваю, улыбаясь. – Тебе хоть чуточку нравится?
Голос у него чуть хриплый, когда он отвечает:
– «Нравится» – неподходящее слово для того, что я чувствую.
Смущенно бросаю взгляд на Тимофея – тот делает вид, что страшно занят: перебирает обертки от конфет, старательно складывает их стопочкой. И очень старается, чтобы фантики не шуршали.
– Спасибо тебе, Тимофей, – говорю я, повернувшись к художнику. – Я заберу картину, как только ты позволишь.
Он поднимает голову, кивает:
– Пусть еще немного побудет. Краска должна окончательно просохнуть. Недельку-другую, не больше.
– Хорошо. Тогда я заеду.
Мы прощаемся. Выходим.
Пока спускаемся по лестнице – узкой, скрипучей, пахнущей старым деревом и чьим-то борщом с нижних этажей – Марк так и не разжимает наши переплетенные пальцы. Держит крепко.
На улице я останавливаюсь и разворачиваюсь к нему.
– Что-то случилось?
Он молчит. Смотрит на меня так, что внутри что-то сжимается от смутной тревоги. А потом обхватывает мое лицо ладонями.
– Что… – выдыхаю я чуть слышно, а сердце начинает биться громко и бешено, наверное, уже догадываясь, предчувствуя.
Марк тяжело выдыхает.
Медлит и смотрит так, как будто ему неимоверно тяжело дается это решение. Как будто от этого зависит как минимум жизнь.