В тот момент я впервые в жизни осознал, как много изменилось за одно-единственное десятилетие. Театральная школа. Кардифф. Два года в армии. Настоящий квантовый скачок. А потом с каждым годом – чудо за чудом. Я смотрю на свою жизнь, вспоминаю того несчастного мальчишку и думаю:«Как всё это вообще произошло?» Это та самая вещь, которая не дает мне покоя в загадке жизни. Я бы ни за что не смог ничего из этого спланировать или даже просто вообразить. Мою жизнь написал кто-то другой, не я. Не знаю, кто ставит этот спектакль, но чувство юмора у него отменное.

Когда я снимался в фильме «Одна жизнь»[183] – о Николасе Уинтоне, британском биржевом брокере, который организовал «Киндертранспорт»[184] и спас сотни чехословацких детей от нацистов, – меня очень вдохновляли его скромность и благородство.

Как-то раз репортер спросил его: «Вы верите в Бога?» Он помолчал. А потом ответил: «Ну, немцы молятся Богу. Британцы молятся Богу. Американцы молятся Богу. И кто тут разберет?»

И добавил, что у нас не будет надежды на будущее, пока мы не научимся договариваться.

Его история тронула меня до глубины души, особенно потому, что я с самого детства помнил кинохронику освобождения Берген-Бельзена – эти ходячие скелеты. Они навсегда врезались мне в память.

Одна моя подруга-буддистка, незадолго до того потерявшая мать, сказала о жизни так: «Вся она – одно долгое прощание».

Мне нравится эта мысль. Мы можем какое-то время тешить себя иллюзиями о собственной значимости. Красные дорожки, бессмысленное пьянство, высокомерие успеха. Но если продержишься в этой игре достаточно долго, дойдешь до самой сути: мы приходим, говорим «привет», немного тут околачиваемся, а потом говорим: «Ну, бывайте, ребята».

Принимая «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах, Мерил Стрип сказала, что видеть отрывки из собственных фильмов в ретроспективной нарезке – это как смотреть в окно скорого поезда: ты наблюдаешь, как молодость мелькает и перетекает в зрелость, а затем размывается, превращаясь в старость. Я часто ловлю себя на схожем ощущении, и все чаще мои самые ранние воспоминания оживают с пронзительной яркостью.

Как-то летним вечером, еще совсем маленьким, я перешел через деревянный мостик над ручьем Арналлт в конце Тай-Фрай-роуд и побрел по тропинке мимо фермы, а затем через пастбища к долине Бромбил. Из открытого окна последнего дома на улице доносился голос по радио. Я до сих пор слышу его так же ясно, как до сих пор помню запах воздуха в лесу Маргам, куда тетя Лорна повела меня в четыре года – смотреть на поляну диких колокольчиков.