Чувство одиночества – это то, чем я дорожу. Не столько само физическое уединение, сколько именно внутреннее одиночество. И тем не менее мне было хорошо от того, что отец оказался там, со мной, на этом кладбище. На сей раз он не осуждал. Не распекал. Он просто был рядом. Один старик рядом с другим. Спустя 86 лет после того, как он дал мне жизнь, спустя 72 года после того, как он отчитывал меня за провал в школе, и спустя 43 года после его смерти – неужели мы с ним наконец-то обрели покой?

У могилы на меня нахлынуло воспоминание: мы с отцом стоим на краю обрыва. Это было на мысе Вормс-Хед, на полуострове Гауэр в Западном Уэльсе. Мне было 12, и у меня возникло непреодолимое желание прыгнуть вниз. Наверное, это нормально. Прыгну – и разобьюсь о скалы. Это была просто мимолетная мысль. Но отец, словно почуяв, что творится в моей голове, положил руку мне на правое плечо. В те времена люди редко прикасались друг к другу, но он, казалось, знал, что тогда мне это было необходимо. И, возможно, мне это необходимо и сейчас, когда я сам готовлюсь познать то, что старик называл Главным Секретом.

У меня бывает еще один повторяющийся сон: я стою на шатких крепостных зубцах. Спуститься оттуда можно только по грубым, крошащимся ступеням. Я думаю: «Как я вообще сюда забрался? И как мне теперь слезть?» То, что я тихо, ежедневно переживаю – даже сквозь ломоту и хвори старения, – это абсолютное одиночество своей внутренней жизни. Что именно это значит, я понятия не имею, но чувствую, что это часть жизни моего отца; да, старика и его жизни, задолго до моего собственного рождения. Словно его прошлое, вплоть до его собственного детства, живет внутри меня и принадлежит мне. Это не какая-то горстка сказочной сонной пыльцы – это нечто абсолютно реальное, засевшее в самом центре моего существа. Я могу описать это только как печаль. Не слащавую печаль в духе «ах, бедный я»; возможно, это даже не печаль, а нечто такое, что просто толкает меня вперед, к концу дороги. А может быть, это сплав любви и скорби – та самая основа всего сущего.

Шекспир тоже по-своему положил руку мне на плечо – с того самого момента, когда я впервые услышал его слова в затемненном актовом зале мрачной валлийской школы-интерната, где под первые аккорды музыки Уильяма Уолтона нам показали фильм «Гамлет».

Несколько лет назад, во время съемок документального фильма, Стелла навестила моего бывшего учителя из Коубриджа и спросила его: «Каким Тони был в школе?»

«Тони никогда не играл в крикет, никогда не играл в футбол, – рассказывал он. – Мы понятия не имели, что он за человек. Он ни с кем не разговаривал. Тихий-тихий. У него хорошо шли география и музыка. Он играл на пианино. А потом ушел из школы – и через 10 лет уже стоял на одной сцене с Лоренсом Оливье».