Это был ещё не обвал. Но уже тот характерный треск, после которого большие люди начинают нервничать и ошибаться.

Я сидела в студии, когда мне позвонил Максим.

— Ты видела?

— Да.

— Это вы?

— А если да?

Он помолчал.

— Тогда это красиво.

— Не слишком радуйся. За такое прилетает не цветами.

— Я знаю.

— Уже что-то было?

— Глеб приехал в офис, которого у меня больше нет, но он, видимо, ещё наслаждается ритуалом. Орал на бывших сотрудников, требовал назвать, что я передал Савину. Потом звонил родителям.

— И?

— Отец не взял трубку. Мать сказала, что впервые за много лет ей не стыдно за меня.

У меня кольнуло внутри.

— Это мило, — ответила я сухо.

— Не ревнуй, — вдруг тихо сказал он.

Я замерла.

— С ума сошёл?

— Я просто впервые за долгое время слышу в твоём голосе не только злость.

— Тебе показалось.

— Возможно. Но если показалось именно это, значит, я ещё не умер.

Меня начало раздражать, как легко он в последнее время проскальзывал под мою броню одной правильной фразой.

— Не приписывай себе лишнего, — бросила я. — Я занята.

— Я тоже. Но вечером приеду.

— Не надо.

— Надо.

— Господи, какой же ты упрямый.

— Поздно жаловаться.

Он сбросил вызов, оставив меня с этим глупым теплом под рёбрами, которого я совершенно не хотела.

Вечером он действительно приехал.

На этот раз без пакетов, без еды, без попытки быть «полезным». Просто усталый, в мятой рубашке, с небритым лицом и очень тёмными глазами.

— Что ещё? — спросила я, едва он вошёл.

— Ника объявилась у тёти в Суздале. Жива, здорова, драматична. Глеб вывез её обратно под охраной. Официальная версия — нервный срыв после личной катастрофы.

— Как удобно.

— Очень.

Он прошёл на кухню, сел напротив меня и вдруг без всякой подготовки сказал:

— Отец прислал мне сегодня одно сообщение.

— И?

— «Если ты действительно выбрал эту женщину и ребёнка, тогда перестань ходить вокруг и признай это до конца. Полумеры тебя уже погубили однажды».

Я вскинула взгляд.

— Твой отец так написал?

— Да.

— Интересно.

— Мне тоже.

Тишина легла между нами мягко и опасно. Та самая, в которой уже слишком много не сказано и потому воздух становится почти физическим.

— И что ты ему ответил? — спросила я.

— Ничего. Потому что в первый раз за долгое время понял: отвечать надо не ему.

— А кому?

Он смотрел прямо на меня.

Слишком прямо.

— Тебе.

Я сразу напряглась.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я не готова снова слушать, как ты красиво складываешь из слов то, что потом может не выдержать реальность.

— На этот раз я не про слова.

— А про что?

Он подался чуть вперёд.

— Я съехал из квартиры, которую снимал с Никой. Полностью закрыл с ней все финансовые связки, кроме тех, что будут добиваться через юристов. Продал машину, чтобы перекрыть первые требования по неустойкам без новых займов. И нашёл временную работу у старого знакомого — не уровень, к которому привык, но нормальный контракт, живые деньги и никакой зависимости от Астафьева.