— Не ищи в этом справедливость. Я просто больше не могу обещать ничего, когда сама не уверена, что завтра проснусь без нового страха.
Он встал, подошёл ближе и осторожно, почти не дыша, положил ладонь поверх моей — на живот.
Я не убрала её.
Наверное, из-за слабости. Наверное, из-за усталости. Наверное, из-за того, что в больничной тишине иногда силы остаются только на самое честное.
Мы молчали.
И под нашими ладонями была жизнь, которую уже слишком многие попытались превратить в оружие.
Но она всё ещё была здесь.
А значит, и я пока не имела права сдаваться.
Глава 29. После больницы
Глава 29. После больницы
Когда меня выписали, город был уже совсем другим.
Не потому, что пришла весна. Не потому, что растаял последний грязный снег. И даже не потому, что воздух стал мягче. Просто я сама вышла из больницы не той женщиной, что легла туда в ту ночь с кровью на белье и ужасом в горле.
Из палаты меня выпустили через восемь дней. Восемь дней капельниц, уколов, таблеток, сонного полузабытья, бесконечного прислушивания к телу, к животу, к малейшей тени боли. Восемь дней, за которые многое выгорело до дна. Иллюзия, что я могу одна удержать сразу всё. Привычка бросаться грудью на каждый удар. Вера в то, что если просто быть сильной, этого достаточно.
Недостаточно.
Иногда сила — это не бежать в бой. Это лечь и лежать, пока мир рушится без тебя, потому что внутри тебя жизнь важнее твоей гордости.
Максим забрал меня сам.
Я увидела его ещё из окна отделения — стоит у машины с букетом белых тюльпанов, словно какой-то неправильный жених у дверей ЗАГСа, а не мужчина, который довёл меня до такой жизни, а теперь пытается собрать осколки голыми руками. Я даже скривилась от этой картинки. И всё же, когда вышла на крыльцо, сердце стукнуло сильнее.
— Привет, — сказал он осторожно.
— Привет.
— Как ты?
— Как женщина, которой теперь запрещено дышать слишком резко.
Он слабо улыбнулся.
— Это поправимо.
— Ты всё ещё слишком самоуверен.
— Нет. Просто рад, что ты стоишь.
Он протянул цветы. Я взяла.
— Только не думай, что это про романтику, — сказала я сразу.
— Боже упаси, — серьёзно ответил он. — Это про то, что ты любишь белые тюльпаны и терпеть не можешь розы в больничной упаковке.
Ну конечно.
Он помнит.
Чёрт бы его побрал, он всё помнит.
До дома мы ехали молча. Я сидела, откинувшись на спинку сиденья, с ладонью на животе, и ловила себя на странном ощущении: мир остался грязным, опасным, нерешённым, но внутри меня после больницы появилось что-то новое. Не мягкость. И не прощение. Скорее, хрупкая ясность. Ребёнок важнее всего. Дальше — только в этом порядке.