У Глеба Астафьева начался именно такой период.
Сначала два подрядчика публично дистанцировались от него, заявив, что пересматривают участие в ряде совместных объектов «в связи с изменением внутренних процедур комплаенса». Потом одно деловое издание выпустило материал уже не с вопросами, а с очень конкретными формулировками о вероятном конфликте интересов. Потом в сети всплыло аудио — короткое, нарезанное, но достаточно ясное, чтобы голос, похожий на голос одного из его людей, обсуждал, как «дожать девку с текстилем, пока она не начала пищать громко».
Девка с текстилем — это была я.
Когда Артём включил мне запись у себя в кабинете, меня бросило сначала в жар, потом в такой ледяной смех, что даже он посмотрел настороженно.
— Вы в порядке?
— Да, — выдохнула я. — Просто... всё-таки приятно, когда тебя официально признают проблемой.
— Я бы предпочёл другое слово.
— А мне нравится. Проблема — это уже не жертва.
Он усмехнулся.
— Прогресс.
Проблемой я действительно стала.
После больницы во мне будто что-то сместилось окончательно. Я больше не хотела быть ни страдающей бывшей, ни правильной женщиной, которая терпит ради светлого будущего, ни раненой стороной, с которой все играют в мораль. Нет. Теперь я смотрела на ситуацию проще: есть те, кто хотел раздавить меня и моего ребёнка ради удобства. И есть я, у которой больше нет ни сил, ни желания быть благородной до саморазрушения.
Поэтому, когда Артём предложил дать одно короткое комментарное интервью — без слёз, без исповеди, строго по фактам, — я согласилась.
— Только без жалости, — предупредила сразу.
— Я бы не рискнул предложить вам жалость.
Съёмка была короткой. Небольшая студия. Белый фон. Молодая журналистка с умными глазами и уважительной дистанцией. Мне задали всего несколько вопросов: правда ли, что на мой бизнес оказывали давление; правда ли, что в этой истории затронута моя беременность; боюсь ли я последствий.
Я отвечала спокойно.
Да, давление было.
Да, беременность стала для некоторых людей поводом считать меня более уязвимой.
Нет, я не считаю, что беременная женщина должна исчезать из поля зрения, чтобы не мешать влиятельным мужчинам и их дочерям решать свои репутационные задачи.
Нет, я не хочу войны ради войны, но если людей приходится останавливать только публичностью, значит, тишину они не заслужили.
Когда интервью вышло, я прочитала комментарии и закрыла страницу.
Половина сочувствовала. Половина, конечно, поливала грязью. «Манипулирует пузом». «Поздно вспомнила про гордость». «Все они одинаковые». Классика. Но меня это уже почти не задевало. Потому что самое страшное мнение я давно услышала не от анонимов, а от близких.