— Ты с ума сошёл.
— Давно.
И вдруг я поймала себя на том, что впервые за много недель не хочу спорить.
Не потому, что простила. Не потому, что размякла. А потому, что бесконечная война выматывает, и иногда женское тело соглашается на крошечный островок передышки быстрее, чем гордость успевает его запретить.
— Ладно, — выдохнула я. — Только без разговоров.
— Договорились.
Он снял пиджак, закатал рукава рубашки и пошёл к плите так уверенно, будто никогда отсюда не уходил. А я села за стол и смотрела, как он двигается по моей кухне, достаёт кастрюлю, воду, рис, имбирь, кружку, нож, как будто время не прошло, как будто между нами не лежит предательство, растоптанный брак, другая женщина и война за ребёнка.
Вот именно это и было опаснее всего.
Не страсть.
Не жалость.
А знакомость.
Тёплая, тихая, бытовая близость, которая всегда возвращается первой, если люди когда-то по-настоящему жили вместе.
— Садись нормально, — сказал он, даже не оборачиваясь. — У тебя лицо опять белое.
— Командовать мной не надо.
— Не командую. Боюсь.
Я замолчала.
Через двадцать минут на столе стояла миска с почти безвкусным рисом и слабый чай с имбирём. Я попробовала несколько ложек. И неожиданно желудок не взбунтовался.
— Ну вот, — тихо произнёс Максим. — Уже хорошо.
— Не радуйся так, будто спас цивилизацию.
— Мне пока и этого хватит.
Я подняла на него глаза.
Он сидел напротив, уставший, небритый, с расстёгнутым воротом рубашки, и смотрел на меня не как мужчина, требующий, чтобы его пустили обратно в жизнь. А как человек, который впервые за долгое время нашёл хоть какую-то форму быть полезным там, где сам же всё разрушил.
И в этом было столько боли, что мне пришлось опустить взгляд.
Поздно вечером он собрался уходить.
У двери обернулся.
— Я останусь на телефоне. Если что угодно — звони. Даже если просто снова станет страшно.
— Мне и сейчас страшно.
Он кивнул.
— Мне тоже.
— За себя?
— Нет, — ответил он без паузы. — За вас.
После его ухода я долго стояла в тишине.
Потом легла, положила ладонь на живот и впервые за всё время честно призналась себе:
да, я всё ещё люблю этого мужчину где-то в самой глубокой, самой злой и самой несчастной части сердца.
И именно поэтому вернуть его нельзя.
Глава 17. Грязь
Глава 17. Грязь
Наутро мне прислали фотографии.
Сначала я даже не поняла, что именно вижу. Открыла сообщение с неизвестного номера на автомате — думала, очередной спам или клиент по старой памяти. А потом увеличила первое фото и почувствовала, как холодеют пальцы.
Я стою в подъезде, ночью, в тонком домашнем свитере. Максим напротив. Близко. Слишком близко. На втором кадре — его руки у меня на плечах. На третьем — момент, где кажется, будто я прижимаюсь к нему всем телом. На четвёртом — он заходит в квартиру. На пятом — выходит поздно вечером.