На этот раз я знала — это Максим.
И почему-то именно сейчас, на фоне маминого предательства, его присутствие показалось не угрозой, а чем-то почти спасительным. Какая ирония.
Я открыла.
Он сразу понял по моему лицу, что что-то случилось.
— Что?
Я отступила.
— Проходи. У нас семейный вечер.
Максим вошёл, увидел маму и на секунду застыл.
— Здравствуйте, Татьяна Викторовна.
— Здравствуй, Максим.
Как же странно звучали эти вежливые интонации после всего.
Мама смотрела на него так, будто он одновременно и главный источник моей беды, и всё ещё мужчина, которому нельзя до конца отказать в праве оставаться значимым. Старшая женская школа — страшная вещь.
— Я, пожалуй, поеду, — сказала она, хватая сумку.
— Да, — ответила я спокойно. — Поезжай.
Она подошла ко мне, будто хотела обнять. Я не двинулась. Тогда мама лишь коснулась моей руки.
— Если передумаешь, позвони.
— Не передумаю.
Она ушла.
Дверь закрылась.
В квартире повисла тяжёлая, выжженная тишина.
Максим смотрел на меня молча. Дольше обычного. А потом тихо произнёс:
— Что она сказала?
Я улыбнулась. Очень плохо.
— Что ей стыдно за то, как это выглядит со стороны.
На его лице появилась такая тёмная ярость, что я почти физически почувствовала, как она заполняет кухню.
— Убью всех, — выдохнул он.
И именно в эту секунду я вдруг поняла: сейчас мне не хочется быть сильной.
Мне просто хочется, чтобы кто-то был на моей стороне без условий.
Глава 16. Опасное сближение
Глава 16. Опасное сближение
Я не плачу при людях.
Это правило у меня выработалось давно, ещё до развода, ещё до Максима, ещё в юности, когда однажды очень ясно понимаешь: стоит заплакать не рядом с тем человеком — и тебя уже не жалеют, а считывают. Как слабость. Как удобный вход. Как право решать за тебя.
Но в тот вечер я была на грани.
После Ники. После мамы. После статей. После страха за ребёнка. После этого бесконечного ощущения, что мою жизнь разложили на обсуждаемые части все, кроме меня.
Я стояла посреди кухни, и внутри всё дрожало от напряжения. Максим видел это. Конечно, видел. Он вообще всегда слишком хорошо считывал моё тело — даже когда давно уже не имел на него никакого права.
— Сядь, — сказал он тихо.
— Не хочу.
— Тогда хотя бы обопрись о стол, а не стой, как будто сейчас упадёшь.
— Я не упаду.
— Вера.
В его голосе было что-то такое, от чего у меня вдруг предательски защипало глаза.
— Не надо так со мной разговаривать, — прошептала я.
— Как?
— Будто тебе не всё равно.
Он побледнел.
— Мне не всё равно.
— Вот именно.
Я отвернулась, но слёзы уже подступили. Гадкие. Горячие. Ненужные.
И тут произошло самое опасное из всего, что могло случиться.