Я набрала его сама.

Он ответил после первого гудка.

— Вера?

— Кажется... — я резко втянула воздух от новой схватки. — Кажется, пора.

Тишина.

Потом очень тихо:

— Я уже еду.

— Я ещё не сказала, в какой роддом.

— Мне не нужно. Я знаю, куда тебя ведут.

Конечно.

Потому что он всё выяснил заранее. Всё подготовил. Всё предусмотрел. Ненавижу и люблю эту его правильность сейчас одинаково сильно.

— Только не гони, — выдохнула я.

— Поздно. Уже гоню.

Он приехал раньше скорой.

Когда вошёл в квартиру, я уже стояла в прихожей, держась за стену, бледная, злая, с влажными висками и тем самым особым выражением лица, которое женщины надевают только в родах — смесь ужаса, решимости и абсолютной телесной правды.

Максим посмотрел на меня — и мгновенно побелел.

— Господи.

— Не начинай, — прошипела я. — Просто не мешай.

— Даже не собирался.

Наташа, увидев его, только ткнула в сумку.

— Документы у меня, обувь в пакете, обменка здесь. Если начнёшь паниковать, я тебя убью, понял?

Он кивнул так серьёзно, будто сдавал присягу.

Скорая забрала нас через пятнадцать минут.

В машине я уже не думала ни о мести, ни о Нике, ни об Астафьеве, ни о судах. Всё сузилось до боли. Волна. Ещё одна. Дышать. Не сжиматься. Терпеть. Тело стало вселенной, а я — заложницей его древнего тяжёлого знания.

Максим сидел рядом, держал меня за руку и почти не говорил. Только когда я в очередной раз до боли стиснула его пальцы, шепнул:

— Ломай, если надо.

— Не шути, — процедила я.

— Я не шучу.

Он и правда не шутил.

---

Глава 38. Между криком и жизнью

Глава 38. Между криком и жизнью

Глава 38. Между криком и жизнью

Роды — это не красиво.

Никакие фильмы, фотографии новорождённых в шапочках и посты о «самом волшебном дне» не рассказывают правды. Правда в том, что женщину разрывает не только болью. Её разрывает первобытной уязвимостью, в которой ты не можешь держать лицо, не можешь быть умной, логичной, гордой, собранной. Ты просто тело, которое идёт по древней кровавой дороге между страхом и жизнью.

Меня положили в родблок около пяти утра. Раскрытие шло быстро, но на фоне моей истории с угрозой врачи были особенно собраны. В палате пахло антисептиком, железом, жаром кожи и чем-то животным, от чего внутри всё дрожало.

Максима сначала не хотели пускать. Я слышала это сквозь схватки, как через воду: «не положено», «только по договору», «партнёрские роды не оформлены». И если бы он в тот момент не продавил всё своей редкой, ледяной вежливостью, я бы, наверное, сама кого-нибудь искусала.

Потом он всё-таки вошёл.

В одноразовом халате, в шапочке, смешной и совершенно чужой всему этому стерильному аду. Но когда подошёл ко мне и я увидела его лицо — собранное, бледное, растерянное до боли, — меня вдруг отпустил какой-то глубинный, мучительный страх.