Да, с ним я всё ещё злая. Да, я всё ещё не простила. Да, между нами гниют такие слои прошлого, что хватит на целое кладбище. Но прямо сейчас он здесь. И никуда не денется.
— Я рядом, — сказал он тихо.
— Поздно клясться, — выдохнула я, когда схватка снова скрутила поясницу.
— Я не клянусь. Просто сообщаю.
Потом боль стала такой, что время перестало существовать. Был только голос акушерки, короткие команды врача, моё тяжёлое дыхание, ладонь Максима в моей руке, мокрые волосы на висках, жажда, злость, животный стыд от собственного крика и тут же — полное равнодушие к этому стыду, потому что когда тебя рвёт схваткой пополам, приличия умирают первыми.
В какой-то момент я сорвалась.
— Я больше не могу, — прохрипела, чувствуя, как всё тело дрожит. — Не могу. Я не выдержу.
Максим наклонился ко мне так близко, что я чувствовала его дыхание на виске.
— Выдержишь.
— Ненавижу тебя, — выдохнула я в следующую волну.
— Знаю.
— Это всё из-за тебя.
— Да.
— Подонок... — почти прорычала я.
— Да.
И именно за эти «да» — без спора, без защиты, без мужского эго — мне хотелось одновременно разбить ему лицо и прижаться к нему всем телом, спасаясь от боли.
Когда начались потуги, мир вообще исчез.
Осталась только работа. Жуткая, древняя, кровавая. Врач говорила, что делать. Я орала, хрипела, толкала, срывалась, снова собиралась, и где-то рядом всё время был Максим — белый как стена, но не отступающий ни на шаг. Он вытирал мне лоб, поил водой, шептал что-то бессмысленное и, кажется, сам едва дышал.
А потом всё произошло сразу.
Ещё одна потуга.
Оглушительный крик.
Внезапная, страшная пустота в животе.
И тонкий, резкий, живой детский плач, который словно прошил насквозь всю мою душу.
— Девочка, — сказала врач.
Я зарыдала.
Не красиво. Не тихо. Не сдержанно.
Рыдала так, будто из меня вышел не ребёнок, а вся боль последних месяцев вместе с ней.
— Покажите... — только и смогла выдохнуть.
Мне положили её на грудь.
Тёплую. Скользкую. Кричащую. Невероятную.
Мою.
Нашу.
Маленькое смятое лицо, красные веки, влажные волосы, дрожащие губы, крошечные пальцы.
Я смотрела и не верила.
После всего этого ада.
После страха.
После угрозы.
После крови.
Она была здесь.
Живая.
Совершенная.
— Девочка моя, — шептала я сквозь слёзы. — Господи... девочка моя...
Максим стоял рядом и молчал.
Я повернула голову — и увидела, что у него по лицу тоже текут слёзы.
Беззвучно. Без попытки спрятать. Просто текут.
И почему-то именно это добило меня окончательно.
Не громкие слова.
Не признания.
Не обещания.
А взрослый сильный мужчина, который стоит в родзале и плачет над своей дочерью так, будто только сейчас окончательно понял, что жизнь всё-таки дала ему невозможное второе право.