— Да. Хорошее описание моей биографии.
Я невольно усмехнулась.
— Хотя бы честно.
— А ты думала, я уже исчерпал лимит неприятной правды?
— Нет. В тебе её, кажется, бесконечный запас.
Он поднял на меня глаза.
— Хочешь ещё одну?
— Ну давай.
Максим вставил последний винт, выпрямился и произнёс очень спокойно:
— Иногда я смотрю на тебя сейчас и думаю, что если ты однажды всё-таки позволишь мне остаться рядом, я уже никогда в жизни не смогу относиться к этому как к чему-то само собой разумеющемуся.
У меня сжалось горло.
— Я же просила не начинать.
— Это не начало. Это просто то, что есть.
— И ты думаешь, мне от этого легче?
— Нет. Думаю, наоборот.
— Тогда зачем?
Он подошёл к кроватке и провёл ладонью по гладкому дереву.
— Потому что я больше не хочу жить так, чтобы удобное молчание потом опять кого-то разрушило.
Я отвернулась.
Слёзы подступили совершенно некстати. Беременность вообще делала эмоции невыносимо быстрыми, а рядом с ним они и без того были слишком живыми.
— Ты знаешь, что самое ужасное? — сказала я тихо.
— Что?
— Что часть меня всё ещё хочет той жизни, в которой это всё было бы нормально. Ты, я, ребёнок, кроватка, вечера, усталость, чай, простые разговоры... И я ненавижу себя за это.
Он подошёл ближе. Очень медленно.
— Не надо ненавидеть себя за то, что ты живая.
— А за что надо? За то, что люблю предателя?
Он вздрогнул.
Молчание.
Густое. Жаркое. Невыносимое.
Вот и сказано вслух.
Не признание ему. Не просьба. Не капитуляция.
Просто правда, которая давно стояла между нами, но оба делали вид, что ещё можно её не называть.
Максим смотрел на меня так, будто я только что одновременно и подарила ему воздух, и полоснула ножом.
— Вера...
— Ничего не говори.
— Я не могу молчать после этого.
— А я не могу слушать.
— Тогда просто знай: если после всего ты всё ещё любишь меня, я никогда, слышишь, никогда больше не позволю себе сделать из этого слабость.
Слёзы всё-таки покатились по щекам.
Я устала вытирать их при нём. Устала делать вид, что не больно. Устала быть женщиной, у которой всё под контролем.
— Мне скоро рожать, — прошептала я. — А я не понимаю, что делать с тобой.
Он подошёл вплотную.
— Ничего. Пока ничего. Роди. Выживи. Сохрани себя и ребёнка. Всё остальное я выдержу.
И именно в этот момент малышка впервые сильно толкнулась.
Мы оба замерли.
Я машинально схватила его за руку и положила себе на живот.
Его лицо изменилось мгновенно.
Господи.
Мужчины иногда становятся отцами не в ЗАГСе, не на бумаге и даже не на родах.
Иногда — вот так. От одного толчка под ладонью.
У Максима дрогнули губы.
— Это она? — спросил он почти беззвучно.