— Предлагаешь мне эмигрировать в монастырь?
— Предлагаю тебе перестать тащить всё на себе.
— А кто будет тащить? Ты?
— Да.
Я отвернулась к окну.
Вот так просто.
Словно это вообще можно кому-то позволить после всего.
— Нет, — сказала я тихо. — Нельзя.
— Почему?
— Потому что если я сейчас обопрусь на тебя, а ты снова сломаешься, я не переживу этого второй раз. Не в таком состоянии.
Он долго молчал.
Потом произнёс очень спокойно:
— Честно? Я и сам себе этого больше не прощу.
— Это не ответ.
— Это всё, что у меня есть.
Я прикрыла глаза.
Наверное, он был прав. Другого ответа у него действительно не было.
Вечером пришёл Артём. С фруктами, от которых меня немедленно затошнило, и с папкой документов, от которой, наоборот, стало чуть легче дышать.
— Как наша самая проблемная клиентка? — спросил он, глядя на капельницу.
— Лежит и думает о том, как убить половину города, не вставая с кровати.
— Отлично. Значит, воля к жизни есть.
Максим поднялся.
— Я выйду.
— Нет, — остановил его Артём. — Оставайся. Ты тоже это должен слышать.
Он раскрыл папку.
— Пока вы здесь сохраняете главную ценность, снаружи жизнь тоже не стоит. У нас хорошие новости. Проверку по тендерам всё-таки запустили. Один из подрядчиков уже начал дистанцироваться от Астафьева. Плюс журналист, которому мы передали вторую часть материалов, готовит большой текст.
— А плохие? — спросила я.
— Плохие тоже есть. Ника дала интервью. Пока неофициальное, больше в формате «слива близким». Там ты выставляешься как женщина, которая «давит беременностью» и держит Максима на чувстве вины.
Я медленно выдохнула.
— Господи, как же я устала от этой дуры.
— Ещё не всё. Она намекнула, что твоё ухудшение — «следствие собственного нездорового поведения».
Максим резко дёрнулся.
— Сука.
— Именно, — невозмутимо кивнул Артём. — Но это даже хорошо.
— Чем? — устало спросила я.
— Тем, что она сама закапывается в моральную мерзость быстрее, чем мы успеваем помочь. Такие реплики очень плохо выглядят, если потом показать, что ты лежала с угрозой на фоне их давления.
Я прижала ладонь к животу.
— Мне уже всё равно, как они выглядят. Я хочу только, чтобы ребёнок остался жив.
И тогда впервые за всё время Артём смягчился. Совсем чуть-чуть.
— Вот ради этого и останьтесь пока живой сами, Вера. А месть никуда не денется.
После его ухода мы с Максимом долго молчали.
Потом он очень тихо спросил:
— Если всё будет хорошо... ты позволишь мне быть рядом с ним? С ребёнком.
Я смотрела в потолок.
Какой простой вопрос.
И какой страшный.
— Не знаю, — ответила честно. — Правда не знаю.
Он кивнул.
— Это справедливо.