Что касается Глеба Астафьева — его мир не рухнул в красивом огне.

Он рушился медленно.

Пошагово.

Унизительно.

Часть дел замяли, часть дотянули до сделок, часть потушили деньгами и связями, но несколько ударов оказались слишком точными. Один объект пришлось отдать. По другому проекту против него открыли разбирательство. От него отвернулись те, кто раньше улыбался особенно широко. Он не сел. Не обанкротился до последней пуговицы. Такие, как он, редко падают окончательно. Но масштаб съёжился, влияние дало трещину, а главное — впервые в жизни ему пришлось жить в реальности, где его фамилия больше не звучала как безусловное разрешение на всё.

Для него это и было настоящим наказанием.

Ника уехала.

Сначала пыталась ещё раз вернуться в публичность как светская жертва, потом как женщина, «пережившая токсичное окружение», потом как эксперт по женской самоценности — последнее было особенно омерзительно. Не взлетело. Слишком много людей уже знали, какой ценой она умеет добиваться своего. Через какое-то время она исчезла из наших новостей. Последнее, что я слышала, — живёт то ли в Дубае, то ли в Милане, то ли ещё где-то, где можно красиво фотографироваться, не отвечая на неудобные вопросы о прошлом.

Я её не ищу.

И не ненавижу больше.

Ненависть вообще роскошь, которая слишком дорого обходится матери маленького ребёнка и хозяйке двух растущих бизнесов.

Да.

Бизнесов теперь два.

Моя студия пережила всё. Более того — выросла именно после скандала, как бы дико это ни звучало. Видимо, людям нравится не только красота тканей, но и женщины, которых не удалось затоптать. Я расширилась, открыла второй салон и запустила линейку детского текстиля. Мира, конечно, считает, что все лучшие модели делаются только для неё, и, честно говоря, спорить бессмысленно.

Мама... мама меняется.

Не резко. Не волшебно. Люди её возраста вообще редко меняются красиво. Но она старается. Часто приезжает к Мире, научилась спрашивать не «что люди скажут», а «как ты себя чувствуешь», и ни разу больше не предложила мне исчезнуть ради чужого удобства. Это уже много.

Отец обожает внучку так, будто мир наконец-то вернул ему что-то очень важное после всех потерь. Они с Максимом долго шли к нормальным отношениям, но сейчас смотрят друг на друга по-мужски прямо. Без прежней горечи. Не друзья — и, наверное, никогда ими не станут в том легком смысле, как раньше. Но теперь в них есть главное: взаимное уважение за то, что оба в итоге остались рядом с моей дочерью.

Иногда, когда вечером Мира засыпает, а дом наконец затихает, я выхожу на кухню и вижу Максима у окна. Он стоит с чашкой чая, такой взрослый, спокойный, сильный, что мне до сих пор бывает почти больно. Потому что я помню всё. И каким он был. И через что мы прошли. И как легко могла бы закончиться моя история, если бы тогда в больнице не удалось удержать беременность. Если бы в ту ночь всё оборвалось. Если бы я однажды выбрала не борьбу, а капитуляцию.