слышится ничего, кроме раздражения. «Танец — это открытость перед
зрителем. Объятие. Доверие. Не должно быть ни малейшей скованности, и
потому ты должнаплыть . Как вода. Ты знаешь это слово?»
«Я, чёрт возьми, знаю это дурацкое слово». Я снова спотыкаюсь и
останавливаюсь, стряхивая капли пота с тела. Я делал всё возможное,
чтобы двигаться плавно и гибко, прислушивался во время пауз, старался
воплощать его советы на практике, скрывая нарастающую досаду. Это не
должно быть трудным. Логически рассуждая, я физически одарен. Хорошо
подготовлен. Атлетичен.
— Тогда покажи мне. Потому что до сих пор ты этого не делал.
Я качаю головой. Опускаюсь на стул. — У нас есть время, Ахмосе. Всё
будет хорошо.
— Должно быть лучше, чем просто хорошо. — Привычная тревога Ахмосе
плохо скрыта. — Не относись к этому легкомысленно, Сиамун. Не зря мы
отказались от лиры. Если они почувствуют, что что-то не так…
— То они отдадут меня Ка. Убьют. — В этот момент это звучит лучше,
чем снова делать этот проклятый пируэт.
— Что убьётменя . — Он слабо улыбается. — Ну. Ты понимаешь,
что я имею в виду. Но ты видишь, почему я беспокоюсь.
Я делаю пренебрежительный жест. — Ты всегда беспокоишься, Ахмосе.
— Из-за тебя.
Я моргаю. В этом ответе слышится настоящая злость — что-то большее,
чем усталость, а Ахмосе обычно само воплощение учтивости. — Чем же это
моя вина?
Ахмосе замолкает, словно застигнутый врасплох собственным гневом.
Опускает взгляд в пол, подбирая слова.
— Я говорил тебе некоторое время назад о работе после смерти. О том,
что это было тяжело. Скучно. Одиноко. — Он оседает на сиденье. Не
смотрит на меня. — Но я знал, что когда закончу, то уйду на бесконечные
поля и буду со своими близкими. Ты понимаешь, какое утешение это даёт?
Нет, — говорит он, отвечая на собственный вопрос прежде, чем я успеваю
что-то сказать. — Не могу представить, что понимаешь.
Он поднимает взгляд. — Ты спас меня, Сиамун. Спас от кошмара, и я
никогда не смогу отплатить этот долг. Но ты также отнял у меня кое-что.
— Он выдыхает. — Ты отнял у меня веру. Ты отнял у меня утешение. И
теперь вместо того, чтобы радоваться жизни, я боюсь смерти.
Тишина. Я смотрю на него. Слова не идут. Я рассказал ему правду о Ка.
О Собирателях, и о лжи, которую используют, чтобы держать его народ в
узде. Должен ли я был? Наверное, нет. Но в тот момент это казалось
единственно верным. — Мне жаль.
— Не надо сожалеть. Ты не отнял их со злым умыслом и не по
небрежности. Я не могу сказать, было бы оставить меня в моих
заблуждениях актом любви или насилия. И не могу сказать, вернулся ли бы