близости к ней. Затем я поднимаюсь на ноги, опираясь о гладкую стену
храма. В дюймах от кислоты, текущей по венам Дуата.
Позади — глухой тяжёлый удар.
Я оборачиваюсь и вижу, что Надзиратель уже движется ко мне. Десять
шагов. Берег слишком узкий и покатый, не разбежишься.
Прежде чем страх успевает меня остановить, я шагаю в реку.
Дыхание вырывается шипящим выдохом, когда жгучая боль мгновенно
охватывает ноги. Ощущение, будто кожа горит; я стону и рискую взглянуть
вниз, почти плача, но волдырей нет. Витаэрии, спрятанные у меня на
верхней части бедра, работают. Но агонию они не останавливают.
И тут Надзиратель настигает меня.
Я отбиваю хватающие, скребущие руки, пытающиеся вытащить меня из яда.
Сдерживаю порыв отдать мысленный приказ — моя способность по-прежнему
слишком весомое преимущество, чтобы её раскрывать. Существо меньше меня,
но глаза у него совершенно чёрные, и за каждым прикосновением я чувствую
вложенную силу.
И всё же мои попытки блокировать его каким-то образом оказываются
действенными.
Разум достаточно проясняется, чтобы я мог маневрировать. Я
переступаю, отбиваю удар и наношу один ответный. Два. Оно в
замешательстве. Шатается. Я успеваю ударить третий раз, прежде чем оно
опомнится, затем хватаю его за плечо. Разворот.Рывок .
Оно теряет равновесие.
Оглушительный всплеск осыпает меня мучительными каплями повсюду ниже
шеи, но я не обращаю внимания, охваченный решимостью. Глаза Надзирателя
широко раскрыты от шока и боли — оно борется, бьётся. Я бросаюсь вперёд.
Приседаю в воде и, рыча от агонии, заливающей меня волнами, вдавливаю
его под поверхность.
Вода разъедает мне руки, волны от судорожных движений Надзирателя
бросают брызги почти до шеи. Я стону, но держусь, не ослабляю давление
на плечи. Оно брыкается и скользит по гладкому дну под ядом. Я плачу и
давлю сильнее. Сквозь огонь под моими пальцами что-то меняется.
И вот я теряю хватку. Надзиратель каким-то образом выскользнул.
Прозрачную зелень заволакивает чёрное.
Я едва сдерживаю тошноту, поднимая руки: ладони покрыты красными
волдырями, между пальцами сочится что-то мокрое. То, что осталось от
плеч Надзирателя.
С беззвучным воплем юнктий поднимается на поверхность в последнем
отчаянном фонтане кислоты. Лицо у него оплывшее, покрытое гноящимися
нарывами. Там, где мои руки сорвали плоть и мышцы, видна кость.
И тут оно умирает. Оседает, обмякает и превращается в бесформенный
чёрный силуэт под поверхностью.
Боль слишком сильна, чтобы делать что-либо, кроме как дрожать и
бессильно вытирать кожу о лёгкую ткань наряда — ткань крошится всюду,