Крысеныш упал на колени, захлебываясь слезами, соплями, слюнями и вереща:
– Ма-ма-ма-ма-йор… Не надо… Умоляю, господин! Пощадите! Я не посмею… Больше никогда… Я больше никогда не…
– Отрадно, что ты осознаешь свою участь, – кивнул Лейтон, глядя на него сверху вниз. – Потому что ты действительно больше никогда не.
И наотмашь ударил его хлыстом.
Лицо Толя пересекла тонкая кровавая полоса – в какой-то безнадежной попытке, видимо, вспомнив, что пил какое-то усиливающее пойло, он вскочил и кинулся на Лейтона, но был лишь одним пинком ноги отброшен обратно на пол.
– Видишь ли, Толь Маллоу… – задумчиво проговорил Уинфорд. – Сдохнуть ведь тоже можно по-разному. Просто мерзко или вопиюще, невообразимо, чудовищно мерзко. Какой вариант тебе больше по душе?
– Пощадите, майор! – проскулил крысеныш, скребя грязными ногтями грязный же пол.
– Что ж, если не хочешь выбирать, то оставлю этот выбор себе.
Я смотрела на это, каждую секунду желая отвести глаза. Но не отводила.
Стояла рядом с Рупертом Аллиотом, а Лейтон…
Лейтон был воплощением холодной ярости.
Китель он давно сбросил на руки Руперту.
Обрабатывал Маллоу изощренно, практически без эмоций на лице. С филигранным расчетом – не доводя жертву до потери сознания, но оставляя на самой последней границе боли, за которой идет благословенное затмение.
В черных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами, с темными, почти черными глазами черный дракон Лейтон Уинфорд напоминал самого дьявола, вырвавшегося из преисподней.
Несколько темных прядей выбились из его идеальной прически и упали на лоб, и руки его были в крови. Брызги крови Толя запачкали его белоснежную рубашку, и даже на щеке багровела темно-красная полоса.
Каждое движение выверено, каждый жест отточен.
Наверное, это прозвучит ужасно, но, даже с такой жестокостью пытая человека, Лейтон Уинфорд выглядел настолько завораживающе, что от него невозможно было отвести глаз.
Хотя тот, кто лежал перед ним, уже мало напоминал человека.
По пояс обнаженный – спина его напоминала месиво, а лицо – один кровавый сгусток. Маллоу уже не кричал, не скулил, только, как рыба, открывал рот с кривыми обломками зубов, слабо загребая переломанными пальцами эти свои собственные зубы, которые валялись рядом, в луже крови.
Поначалу он пытался отползать, оставляя за собой кровавый след, но теперь и ползти уже не мог – осколок перебитого позвоночника торчал из его неестественно изогнутой спины.
Отбросив хлыст, Лейтон присел на корточки, с интересом разглядывая крысеныша.
– Полагаю, теперь, Толь Маллоу, ты осознал эфемерность своих мечтаний?