Учила я его, конечно же, для того, чтобы они отстали, не собираясь воспроизводить его Лейтону.
Но сейчас решаю, что, пожалуй, он сгодится, чтобы вызвать презрение, или, может, отторжение майора.
– От имени всех преданных участниц клуба Обожающих Лейтона Уинфорда Хорошисток примите наши самые искренние и восторженные поздравления с вашей помолвкой! – подчеркнуто вежливо начинаю. – Мы, скромные поклонницы вашей доблести, майор Уинфорд, не можем сдержать своего ликования по поводу вашей помолвки с замечательной Кристалиной Вадэмон. Желаем, чтобы этот новый этап в вашей жизни был наполнен яркими моментами и солнцем вечной искренней любви. Пусть ваши будущие совместные дни с леди Кристалиной будут украшены бесконечным счастьем и, конечно же, звонким детским смехом. Мы, участницы ОЛУХа, клянемся и впредь восхищаться вашей парой и, разумеется, продолжать наши регулярные собрания, посвященные обсуждению последних новостей из вашей жизни.
Едва сдерживаюсь, чтобы не поклониться в конце тирады, как будто и правда стою с караваем, а не с дурацкой фигурой из папье-маше.
Но поклон был бы уже перебором.
Да и наклоняться в этом платье…
Мерзкое. Как же оно меня бесит!
Лейтон выслушивает с абсолютным спокойствием, разглядывая не драко-лебедей, а мое лицо.
Однако я вижу, как сжимается в кулак его рука.
– Значит, помолвка вызвала в тебе ликование? А может быть, ревность?
– О какой ревности вообще может идти речь? Позвольте и от себя лично поздравить вас со знаменательным событием.
Лейтон морщится и наконец, соизволяет опустить взгляд на драко-лебедей.
Под этим его взглядом они кажутся совсем нелепыми и жалкими.
Небрежно отрывает бумажный цветок с основания и без интереса разглядывает, зажав между указательным и средним пальцем.
– Розы вышли особенно ужасно.
– Их делала я.
– Мне больше нравится красный цвет.
– Когда будем делать для вас и прекрасной Кристалины Уинфорд поздравление с бракосочетанием, мы это учтем.
Лейтон меняется в лице, но почти сразу же оно становится непроницаемым.
Он тоже хорошо умеет держать покер-фейс.
А может быть, и нет…
Потому что в следующую секунду в его голубых глазах вспыхивает темное пламя, и черным же пламенем сгорает в пальцах старательно закрученный мною цветок.
И вся эта замысловатая скульптура из бумаги, газет и клея, над которой восторженные глупышки с упоением трудились несколько часов, на моих руках становится пеплом, обрывками почерневшей бумаги, которые оседают на дорогой ковер.
А потом и вовсе расползаются в клочья, растворяются в воздухе, оставляя после себя горело-дымный запах, который улетучивается почти сразу.