Я не могла этого понять. Почему он должен терпеть муки за судьбы других? Но, с другой стороны…
Разве я не усвоила то же самое? Мое проклятие пришло не из-за того, что я сделала. И все же я несла его.
— Что теперь? — спросила я, хотя он уже знал мои мысли. Проклятие все еще нависало надо мной. Мой выбор оставался неизменным. Но моя душа? Ее он мог забрать.
— Мы будем наслаждаться этим, — сказал Смерть, голос низкий и ровный. — Еще немного.
Его слова не были ни утешительными, ни обнадеживающими. И все же он притянул меня ближе, наши обнаженные тела переплелись под шелковыми простынями и тяжелыми одеялами, его вес приковывал меня к земле.
Рассвет прокрался между бархатными шторами, заливая комнату мягким, сиреневатым светом. И впервые в моем долгом, проклятом существовании я позволила себе остаться.
Грим проворчал, когда Жнец вылез из-под стола и драматично рухнул на его ботинки.
— Ты балуешь его, — сказал он беззлобно, бросив на пса сухой взгляд.
— Я балуювсех , — чопорно ответила я, протягивая руку, чтобы взъерошить уши Жнеца. — Ты просто завидуешь.
— Я не нуждаюсь в баловстве.
Я фыркнула и, перегнувшись через стол, стащила его забытый тост, бесстыдно откусив кусок.
— Очевидно, — сказала я с набитым ртом. — Ты образец стоицизма. — Я драматично махнула рукой в сторону его груди. — Сплошные железо и тени.
— Отдай, — прорычал он, выхватывая тост обратно и в отместку откусывая точно с того же места, где откусила я.
Он протянул руку и вытер крошку с уголка моего рта большим пальцем — мягкий, автоматический жест, от которого заныло сердце.
Жнец тоже проворчал, перевернувшись на спину и загребая лапами воздух, словно требуя внимания. Грим нахмурился, глядя на него. Я наблюдала, закусив губу, как он после долгого, протяжного вздоха сдался и наклонился почесать Жнеца за ушами.
— Он нравится тебе, — драматично прошептала я.
— Я терплю его, — поправил Грим без тени убежденности.
— Ты его любимец, — настаивала я. — Он сам сказал.
Грим поднял бровь.
— Сказал, — торжественно подтвердила я. — В моих снах. Где все хорошие собаки разговаривают.
Он тихо усмехнулся — глубокий, редкий звук, от которого у меня в животе запорхали бабочки.
Мы задержались так, тепло струилось между нами, мир снаружи был забыт. Фотоаппарат, которым я пользовалась раньше, так и лежал забытый на стойке, полоска полароидных снимков слегка закручивалась в свете позднего вечера. Жнец на коленях у Грима. Грим, корчащий рожицу мне из-за книги. Я, пытающаяся закончить корзину, пока Грим делает вид, что не смотрит.
Я хотелазафиксировать момент.