Я глубоко вздохнул, запечатлевая ее в памяти, пока она позволяла мне обнять ее. Ее сердцебиение эхом отдавалось в мое, устойчивое, храброе, непокорное…
Крепко сжимая, я поцеловал ее в висок. Легко, как перышко, едва касаясь.
— Я отрезаю себя от тебя сейчас. Я не буду истекать кровью, пытаясь исцелить то, что никогда не было моим.
— Я люблю тебя, Астория. То, что я сделал, я сделал, имея скудное понятие Смерти о любви, — прошептал я на одном мучительном вздохе.
Шагнув назад, я вытер слезы с глаз, когда она ушла. В тот момент, когда она переступила порог, разразилась буря. Порыв ветра пронесся по особняку с воем. Словно сам мир скорбел со мной. Только когда я почувствовал присутствие Дэя, а затем его быстрый уход, я наконец сломался. Я сполз на пол, опершись о стену. Холодный камень не причинял боли, совсем нет.
Я не мог не завидовать мертвым, потому что их после похорон они могли обрести покой. Мне придется жить с этой пустотой в груди целую вечность.
Но я буду носить ее как знак чести.
Потому что это было меньшее, что я мог сделать для девушки, которая была достаточно храброй, чтобы влюбиться в Смерть.
Глава тридцать четвертая
Астория
Декабрь 2018 г.
К аждый день луна все так же висела в небе, и звезды все так же сияли. Земля продолжала свой ленивый путь вокруг солнца, и время шло. Я не знаю, чего я ожидала. Наверное, что мир внезапно остановится из-за нашего разрыва.
Было уже позже семи вечера, я лежала в кровати, гадая, смогу ли провести здесь остаток жизни, в безопасности, под одеялом. Дэй оставил меня в отеле, как я и просила, хотя он колебался. Он все устроил для меня, пока я рыдала на обочине, наблюдая, как пары вываливаются из паба по соседству — радость и любовь были написаны на их лицах, когда они шли вдоль реки, направляясь домой. Это было почти девять дней назад.
Лондон был оживлен и полон жизни. Столько всего происходило вокруг, пока я погружалась в уныние. Можно ли считать перекатывание с одного бока на другой, чтобы дотянуться до пульта, достижением дня? Полагаю, нет.
Дэй появлялся, чтобы накормить меня, приносил еду, оставлял ее на столике рядом.
Я не ела. Он не говорил.
Моя печаль пропитала даже присутствие моего лучшего друга. Каждый час или около того я находила новые поводы поплакать: самым печальным было то, что я не могла забрать Жнеца и даже не остановилась, чтобы обнять его на прощание. Самым незначительным — то, что я забыла про свою корзину. Мой единственный трофей.
Пытаться осмыслить то, что сделал Грим, было все равно что вглядываться в мутную воду, думая, что если сосредоточиться достаточно сильно, она прояснится. Смерть не был добрым и не был сострадательным. Но он никогда и не притворялся. Это я размыла границы того, кем он был на самом деле.