Что-то шевельнулось во мне — чувство, давно позабытое, теперь пробуждающееся — и моя железная решимость презирать его начала медленно угасать. Я была в смятении.
— Никто не должен оставаться в одиночестве в своем горе.
— Если мне предстоит ходить по земле целую вечность, думаю, одиночество и я станем хорошими друзьями. — Открывая дверь, я потянулась за сумкой, которую он принес, и протянула ему. — Пожалуйста, уходи.
— Одну ночь, — взмолился он, делая нерешительный шаг ко мне. — Тебе, может быть, не хочется признавать это, но мы более похожи, чем ты думаешь. Пока ты проклята, я буду преследовать тебя.
— Я не просила об этом.
— Мы редко просим о том, что нам дано.
Я невольно представила мир, вращающийся вокруг — времена года будут меняться, мир будет развиваться, время будет идти, люди будут стареть, и будут рождаться дети. Страны будут процветать и неизбежно приходить в упадок. Люди будут возделывать землю и собирать урожай, и я стану такой же, как Смерть — реликвией. Забытой, неподвижной, увядшей и сломленной временем.
— Ты забываешь, — сказала я, выталкивая его за порог. Я толкнула его сумку ему в грудь и захлопнула дверь, поворачивая замок с такой силой, что задрожал дверной косяк. — Что я тебя ненавижу.
Я танцевала со Смертью. Он снова объявился, и я уверена — только затем, чтобы мучить меня. Неужели это действительно то, во что превратится моя жизнь? Я скучаю по Артуру и Лео.
Глава пятая
Астория
Октябрь 2018 г.
Я узнала о бремени проклятия Темпест давно.
Я часто носила его как пальто — эдакое теплое место, чтобы спрятаться. Временами это был камень, привязанный к спине и заставляющий меня сгибаться под своей тяжестью. По большей части оно преследовало меня, так же как скорбь цепляется за печаль, и я ловила себя на том, что кричу в небеса, пытаясь затеять бой, который уже проиграла.
Мое сердце сжималось, когда я наблюдала, как моя бабушка меняется рядом с незнакомыми людьми. Мы могли быть в магазине, когда они спрашивали ее имя. Она замолкала, на ее лице отображалось беспокойство, когда она пыталась вспомнить, как называла ее мать. Она называла вымышленные имена, каждый раз разные, потому что если бы она попыталась использовать одно и то же, оно тоже исчезло бы…
Из нашей памяти и из ее собственной.
Исчезло, унесенное какой-то подавляющей силой, которая нависала серой тучей над нашими головами. Вымышленные имена не давали ни принятия, ни стабильности, и она стала затворницей, изредка покидая наш коттедж у моря в Род-Айленде.
Для меня не имело значения, что она не могла вспомнить свое имя. В имени было нечто большее, чем просто звук, которым можно себя называть.