Наконец, дрожа, я выпрямилась. Заставила себя двинуться обратно к глобусу. Моя рука дрожала, когда я прижала ладонь к стеклу, горло саднило, сердце разрывалось. Я выплюнула слова, как проклятие:
— Покажи мне все воспоминания Смерти.
Я просмотрела не все. Не смогла, увидела достаточно.
Достаточно, чтобы знать: когда Грим переправлял души, он не убивал. Он мягко вынимал душу из тела и уносил ее дальше. Иногда требовались уговоры. Иногда это было долго и жестоко. Он носил на себе следы душ, которые не уходили тихо.
Когда я возлагала руки на кого-то, когда я боролась за жизнь, Грим двигался не с жестокостью, а с целью. Он шагал в этот момент, его форма была почти тенью на свету, и протягивал руку, мягкую, как туман. А затем он выхватывал из комнатыне ту душу — ближайшую, самую легкую, нежно, как пастух, собирающий ягненка.
Ни раздробленных костей. Ни криков. Просто кража, безмолвная и сокрушительная. Жизнь, обмененная потому, что я осмелилась вмешаться. Когда я спасала жизнь, Грим сам уравновешивал весы. Холодные руки, терпеливые и уверенные, тянулись к кому-то другому и забирали его. Конечно, он переправлял души тех, кем я торговала, но это было не то. Я чувствовала это нутром.
Я сидела на полу в ванной, опустошенная, зовя Фео, крича, пока голос не сорвался, пока сердце не сдалось под тяжестью правды.
Она пришла на третий крик, обнимая меня сквозь злые, безнадежные слезы.
— Их время пришло? — спросила я без приветствий, без предисловий. Только один вопрос, рвущий горло.
Руки Феодоры сжали меня крепче.
— Каждому отмерен срок, Астория, — мягко сказала она.
— Нить. Я знаю, — огрызнулась я. — Но я не об этом спросила. — Я с трудом сглотнула, вытирая глаза тыльной стороной дрожащей руки. —Он убил их?
Я спросила Грима однажды, давным-давно, убивает ли он.Только когда нужно преподать урок , ответил он. Он говорил мне правду всё это время, но я просто отказывалась слышать.
Феодора отстранилась, ее лицо было хрупким от скорби.
— Ты, — призналась она. — Он делал каждый выбор из-за тебя.
Я отшатнулась от нее, слова врезались в меня.
— Нет, — обреченно сказала я. — Я не вынесу этого. — Я смотрела на нее, призывая солгать мне.
Но Феодора лишь плотно сжала губы, прежде чем произнести слова, разбившие мой мир.
— Нет, Астория. Это было не их время.
Это стало последним камнем, и из меня хлынул поток. Я дико рыдала, задыхаясь, а моя грудь разрывалась на части на холодном сером кафеле. Мы сидели так довольно долго. Время казалось ненастоящим. Мой разум твердил одни и те же три слова:не их время, не их время .