Наконец, когда слезы иссякли, я прохрипела:
— Почему?
Феодора ответила не сразу. Ее лицо снова приняло тот отсутствующий взгляд, который появлялся, когда она говорила только с мертвыми.
— Тебе придется спросить его, — сказала она в конце концов. — Есть вещи, которые я… вещи, которые мне не следует говорить. Вещи, которых я не знаю.
Я рассмеялась, горько и разбито.
— Думаешь, он скажет мне правду теперь?
Она колебалась, затем мягко убрала прядь волос за мое ухо.
— Все равно спроси. Он тебе должен.
Я откинула голову на стену.
— Что, если я не хочу этого слышать?
— Тогда ты уже знаешь ответ, — сказала Феодора. И это ранило сильнее тишины.
— Пожалуйста, уходи, — прошептала я.
Она обняла меня, но я не могла ответить тем же и сидела опустошенная, среди руин. Оказывается, я никогда не была монстром. Даже злодеем. Это было не проклятие и не какая-то жестокая сделка, где я крала время у других. Нет, я боролась, чтобы дать жизнь, а Смерть наказывала меня за это, крадя у тех, кого я любила больше всего — уча меня, что скорбь — это урок, вырезанный на костях.
Я прижалась спиной к стене и обхватила себя руками, словно могла удержать свое тело вместе. Словно этого было достаточно, чтобы не дать себе распасться.
Он лгал. Но и я тоже.
Потому что глубоко внутрия знала . Я чувствовала эту тяжесть — цену. Каждый раз, когда я возвращала кого-то, мир требовал равновесия. Я просто… отворачивалась. Я говорила себе, что я та, кто платит цену. Что вина — это жертва, и я несу ее одна.
Но я была не одна.
Я позволяла этому случаться. Снова и снова я выбирала верить в свое проклятие, вместо того чтобы смотреть правде в глаза: я хотела верить, что я мученица, а не палач.
А теперь? Теперь я знаю правду.
Я должна злиться на себя. Может, я и злюсь…
Но я не чувствую ничего, кроме этого огня, горящего дико и яростно внутри меня. Не потому, что я была виновата, а потому что он заставил меня чувствовать себяправой в этом. Потому что, пока я умоляла вселенную о прощении, Смерть стоял рядом… и позволил мне взвалить на себя то, что должен был нести он.
Нет. Он не лгал, чтобы защитить меня. Он позволил мне верить, что япроклята .
И я не знаю, что хуже.
У Мэди мог бы быть отец. Она могла бы быть жива. Джеймс. Реджина. Множество других…
Мое сердце разорвалось на ленты внутри груди. Джеймс не был моей родственной душой, но он был моим мужем. Отцом моих детей. И я носила вину за его смерть как удавку на шее, никогда не осознавая, что она не моя.
Она была Грима.
Входная дверь захлопнулась с силой, которую узнала только я. Смерть знал о моей скорби, но он не вкусил моей ярости.