Джентри посмотрел на меня.
— Ты в порядке?
Я кивнула, хотя это было не так.
Еще нет.
— Давай дальше, — прошептала я. На этот раз даты не было.
Сегодня случилось дурное происшествие. В такой деревне, как наша, слухи разносятся быстро, а если они вызывают страх — еще быстрее. Горожане подслушали жаркий спор Элис и Марджери — слишком громкий, слишком публичный. Их голоса разнеслись далеко, а с ними и подозрения, о которых давно шептались за закрытыми дверями.
Я долго старался утихомирить слухи, омрачающие сестер. Но теперь не могу не задаваться вопросом, не кроется ли в них правда, хоть и больно это признавать. Мой отец прознал об этом деле и не тратит время на молитвы или терпение. Он призвал к охоте.
Элис обвиняют, и те, кто выказывает ей расположение, теперь сами попадают под подозрение. Уже некоторые из них начинают отворачиваться, предпочитая молчание там, где когда-то была дружба.
Марджери не говорит об этом, но я вижу страх на ее лице. Я знаю, она боится, что Элис может сказать, если ее прижать. Они, может, и сестры, но страх делает чужими всех нас.
Суд назначен до конца недели. Мой отец доведет дело до конца. Он не потерпит пятна языческих обрядов на нашем имени — пока в нем теплится жизнь.
Что до меня, я не знаю, на чьей я стороне. Между кровью и верой. Между любовью… и законом.
Там была еще одна запись, нацарапанная на полях.
Марджери не может говорить. У нее нет голоса. Элис отняла его у нее, я уверен.
Джентри резко вдохнул и поспешил перевернуть страницу, но пергамент был наполовину уничтожен гнилью и временем. Выцветшие чернила едва держались на поверхности:
Свершилось. Моя Мэгги обагрила руки кровью собственной сестры. Элис лежит холодная и разбитая в погребе, жизнь уходит из нее в багровой луже, рука моей жены все еще сжимает жестокий нож.
Она повелела мне заставить молчать тех, кто может выступить против нее — вырезать языки обвиняемым, чтобы ни один шепот не достиг ушей, способных причинить вред Марджери.
Но я дрожу не за их судьбу, а за гнев моего отца, который, я знаю, будет безжалостен. Мэгги носит дитя, и я обязан защищать свою семью, любой ценой. Такова горькая ноша Темпест.
В комнате воцарилась мертвая тишина.
Джентри пролистал следующие несколько страниц и остановился на той, что выглядела иначе, чем остальные его записи.
— Дадли нашел это, когда сканировал страницы. Это не почерк Албана, и оно было сложено и спрятано в дневнике. Я думаю…
Я вглядывалась в экран, глаза лихорадочно бегали, сердце колотилось.
Там, на экране, написанное размашистым почерком, меня дразнило мое проклятие.