Каждую женщину, которая никогда не получила заслуженного конца.
Я буду жить за всех нас.
Сначала я почувствовала это в груди. Не рывок. Не укол. Просто… неподвижность. Словно мои ребра так долго несли невидимый груз, что я забыла, каково это — дышать без доспехов.
Ложась рядом со своей семьей, я чувствовала его знакомый запах, льнущий ко мне. Соль и олеандр. Даже если его не было здесь, его следы были рядом.
Кладбище было самым близким местом, где я могла почувствовать присутствие Смерти. Я пролистала каждое письмо, каждое из них было нацарапано второпях, словно он не мог достаточно быстро перенести слова на бумагу. В них не было его обычной размеренной неторопливости. Они были такими же, как мои собственные записи в дневнике, наполненные моментами между нами за целое столетие. Его воспоминания о нас, обо мне…
Разложив их вокруг себя, я достала из сумки свою тетрадь, открыла на чистой странице. Я была близка к завершению. Мои воспоминания заполнили уже семь тетрадей. Осталось то, что еще не было написано.
Я выбрала сухое место под тисом, его темные ветви низко склонялись, касаясь земли в торжественных поклонах, как скорбящие на похоронах. Воздух под его кроной был приглушен, мир затих, словно затаив дыхание.
Слова не приходили так легко, как когда-то. Я приберегла главы о Смерти напоследок, зная, что рассказать его правду будет означать крушение моей собственной. Записать это значило признать, что это случилось, всё это. Что он случился. Что я любила его. Что я все еще люблю.
Я работала в тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц или тихой дрожью вздоха. Каждую слезу, что то и дело скатывалась из глаз, я смахивала тыльной стороной ладони. Я сверялась с его собственными записями, цитировала строки, которые знала наизусть, останавливаясь только когда тяжесть в груди становилась слишком невыносимой или боль в запястье слишком острой. Иногда я вставала, чтобы размять ноги, бродила между замшелыми камнями, пытаясь уйти от печали, вцепившейся в позвоночник.
На кладбище было тихо. Эта гудящая тишина. Только мягкий хруст осенних листьев нарушал покой, падающих, как прощальный шепот, с медных деревьев наверху. Время стерлось.
Только когда небо полностью погрузилось в сумерки, а свет давно угас, я поняла, как сильно стемнело. Мои руки затекли. Чернила размазались.
Я бережно собрала вещи, отряхивая землю с подола платья. И когда встала, повернулась к могилам и послала воздушный поцелуй камням, что носили мое имя — имя, которое он когда-то произносил так, словно оно значило нечто святое.