И все равно, казалось, что это ее не беспокоило. Она не постарела. Она не умерла. Бремя, которое, казалось, тяготило только меня, затягивая глубже в пучину моей собственной нерешительности. Фортуна считал это расплатой — великим пробуждением, каким-то космическим поворотом. А Время…
Время был чертовски глупым.
Правда заключалась в том, что Астория умрет, и я одержу победу. Я должен был в это верить. Даже если это займет пятьсот лет, она устанет от нашей игры и уйдет, наблюдая, как те, кого она любит, стареют и умирают, пока она остается той же, застывшей во времени. Но что, если она не устанет? Что, если ее человечность даст ей силы продолжать идти дальше, несмотря ни на что?
Проблема была в том, что она была упряма. Слишком чертовски упряма. Я всегда мог точно двигаться сквозь время, просчитывая каждый шаг. Но она… она была аномалией в моем идеально вымеренном мире.
И Судьба — Судьба, единственная, кому я доверял, — ничего не сказала. Ни знака. Ни ответа. Она только смотрела на меня своими переливчатыми глазами, словно у нее было какое-то невысказанное знание, к которому меня не допускали. Я не мог избавиться от чувства, что она что-то знает, и это делало все только хуже.
Я задержался в квартире Астории, глядя на тихую улицу. Здесь было бы мирно, если бы я не чувствовал их притяжение. Души только что ушедших стонали, тянулись ко мне со всех сторон. Они были неумолимы, отчаянны. Но в этом месте, с присутствием Астории — каким бы тусклым, каким бы временным оно ни было — это было единственное место, где я находил некоторое подобие облегчения.
Если бы я жаждал тишины не так отчаянно, этот факт беспокоил бы меня. Но, как бы то ни было, я снова поймал себя на том, что возвращаюсь обратно в ее комнату, желая быть ближе к ней. Как ни странно, между нами было какое-то притяжение, что-то первобытное и стихийное, и, несмотря на все мое здравомыслие, я, кажется, не мог отстраниться.
Теперь она была спокойна. Ее тело расслаблено, дыхание ровное. Ее лицо, безмятежное и нетронутое грузом бессмертия, заставило меня замереть. Трепетное ощущение ускользающего времени — тот факт, что ей в конце концов придется наблюдать, как все разлагается, пока она остается неизменной, — должно было утешать меня. Но я чувствовал извращенную боль, когда наблюдал за ней, видя, как она лежит, нетронутая разрушительным действием времени.
Схватив тяжелое стеганое одеяло, я вытащил его из-под ее ног и укрыл ее с нежностью, которая удивила даже меня. Мой взгляд задержался на ее лице и веснушках, разбросанных по коже, словно созвездия, на мягких ресницах, которые едва заметно трепетали на ее круглых щеках.