Она говорила это не раз, и, хотя она не была религиозна, лягушки, как и многое другое, попадали в ее категорию суеверий. Поэтому она запрещала мне к ним приближаться, как и ко всему, что, по ее мнению, могло навлечь на нас новые беды.Будто мы и без того уже не тонули в несчастьях.

Но я была такой же дикой, как и она — это была та самая горячая кровь Темпест в моих венах.«Ты сошла с ума из-за проклятия», — дерзила я в ответ, уперев руки в бока, и бросалась наутек. Если бы я тогда знала правду, это могло бы избавить меня от столетия душевной боли.

Но даже тогда Смерть была фигурой, от которой я не могла убежать, как бы ни старалась. И я знала ее гораздо ближе, чем моя мать. Не хватило бы ни соли, ни шалфея, чтобы избавить меня от нее. Я узнавала ее визитную карточку так же хорошо, как свою собственную плоть. Ее номер на двери был только началом.

Спотыкаясь, я вошла в темную палату и поморщилась, когда мой телефон громко завибрировал в сумке. Бросив быстрый взгляд на маленькую фигурку на больничной койке, я с облегчением выдохнула, увидев, что Ишани мирно спит, ее дыхание, судя по монитору рядом с ней, было поверхностным и ровным.

Поставив кофе на столик, я повесила пальто и сумку у двери. В палате было тихо. Пайпер, скорее всего, мерила шагами коридор, разговаривая по телефону с Санджаем, который был здесь днем, а сейчас уехал домой принять душ и отдохнуть.

Мое внимание привлекла тень у окна, шторы не пропускали уличный свет. Я должна была догадаться по тяжести в груди на протяжении дня. Или, возможно, по легкому холодку в воздухе.

Фигура из теней сидела под окном, тихая и неподвижная, пока я нащупывала лампу на прикроватной тумбочке.

— Ты не собираешься предложишь мне кофе? — спросил голос, застав меня врасплох, когда я включила свет.

— Ты что здесь делаешь? — Мой тон был горьким и требовательным, когда я направилась к окну. Когда я потянулась к его тени, он исчез под моей рукой, как туман, уносимый ветром.

Громкий смех Смерти раздался теплым дыханием у моей шеи, вызвав панику в груди, а кожа покрылась мурашками.

За долю секунды мой разум перенес меня на ту улицу, где я держала изломанное тело своей дочери и стала свидетельницей невозможного. Тогда, когда из теней и пепла вышел незнакомец, мне было страшно. Сейчас я просто злилась.

Пока он отступал, его шаги по плитке эхом разносились по комнате, и им вторил лишь тихий писк аппаратов, подключенных к Ишани.

— Спасибо за кофе, Темпест, — поддразнил он.

Я не боялась его, уже нет, но его поведении было что-то, из-за сего во мне постепенно проклевывался страх. Он посеял его давно, и, как бы я ни бежала, мне так и не удалось его искоренить. Его присутствие было сильным и почти завораживающим, но так же ощущалось как нечто великое и опасное. Это была ловушка, в которую нельзя не попасться.