Вот ведь как бывает. Никогда не летал — а тут всего час в воздухе, и уже воспринимаю это как нечто обыденное. Как будто не на самолете лечу, а на стареньком автобусе по знакомому маршруту еду. Такой вот контраст между чудом полета и привыканием к нему. Или это защитная реакция?
Мысли путались, цеплялись за обрывки. Пропавшие люди в лагере… Кто? Зачем? Как? Непонятная диверсия с подпиленной тягой… Кто в селе мог решиться на такое под страхом расстрела? И зачем? И самое безумное — этот лысый твареныш в сарае у Ани… Как это вообще возможно? Что она в нем нашла? И что он найдет в нас, когда подрастет? Сплошная чертовщина. Не знаю, может, у меня с головой уже неладно? Может, этот мир, его бесконечный стресс и страх, делают свое дело? Или просто накопившаяся усталость от вечного «выживания»?
За эти месяцы в «оффлайне» люди в селе изменились до неузнаваемости. Многие из тех, кто поначалу держался стойко, работал, верил, — сейчас сникли. Глаза потухшие, движения вялые. А те, кто с самого начала срывался в истерику, — те и вовсе с катушек послетали. Таких, слава богу, единицы, и держат их под замком в бывшем детсаду, который теперь выполняет роль психушки. Но напряжение в воздухе висит постоянное. Как натянутая струна.
Бытовуха добивала. Отсутствие самого простого — света, чтобы почитать вечером; газа, чтобы быстро вскипятить чайник; воды из крана, чтобы просто умыться, — выматывало ежедневно. Но хуже всего — когда заканчивались мелочи. Мыло. Шампунь. Зубная паста. Бритвенные станки. Крем для рук. Казалось бы, ерунда. Но именно их отсутствие каждый день напоминало о глубине пропасти, в которую мы рухнули. Утром встаешь — и первое, о чем думаешь: чем сегодня зубы чистить? Толченым мелом? Жевать сосновую веточку, пока она не распушится, как щетка? Или просто тряпочкой с содой протереть? Каждый решал как мог. Но ощущение дикаря, отброшенного в каменный век, не покидало. А если зуб заболит? Серьезно? Антибиотики — на вес золота, опыты по их созданию из плесени и трав пока к успеху не привели. Обезболивающее — остатки из аптечек, берегут для операций. Резать будут, конечно. Но как? Под самогон? А если ребенок? Страх перед болезнью, перед простой царапиной, которая может загноиться и убить, витал над всеми.
И главное — все уже поняли. Поняли окончательно и бесповоротно. Возврата не будет. Не будет привычного электричества, залипания в соцсетях, походов в магазин за новой рубашкой, поездок на море, звонков родным. Не будет этого мира. Навсегда. Остались только страх, гнетущая неуверенность в завтрашнем дне и это вечное, изматывающее ожидание. Ожидание новой беды. Голода. Холода. Болезни. Нападения. Или просто — конца.