Дорог, как и везде за пределами села, не было. Пыльная, убитая кротовинами степная твердь. Мой «уазик» шел ровно, лишь изредка подпрыгивая на особенно крупных кочках, его старые рессоры поскрипывали в такт движению. Скорость — около сорока километров. Медленнее — трясло так, что зубы сводило. Быстрее — за нами вставал столб пыли, видимый за версту. Оптимально.
Соотношение сил позволяло атаковать и в лоб. Но был нюанс: если кочевники заподозрят неладное, они первым делом перебьют беззащитных пленников. Поэтому километров за пять до предполагаемой точки засады колонна остановилась в сухом русле ручья. Вперед, на разведку и уточнение позиции, ушли двое на мотоциклах — самые быстрые и матерые. Мы остались ждать, заглушив моторы. Тишина навалилась мгновенно, нарушаемая только стрекотом кузнечиков и далеким криком птицы.
Делать в ожидании было нечего. Напряжение висело в воздухе, густое и липкое. Чтобы как-то его разрядить, решили перекусить. В мой «уазик» напихали провизии по самое «не балуй»: вяленое мясо, соления, разнообразная зелень. Жевали молча, запивая тепловатой водой из армейских фляг.
— Как-то стрёмно… — тихо проговорил Аркадий, долго ковырявший вилкой в банке с огурцами. Голос его дрожал. — Безоружных-то бить… По сути… — Он не закончил, уставившись в пол.
— Стрёмно, не бей! — Леонид резко обернулся к нему, его лицо, освещенное косыми лучами заката, стало жестким. — Ишь, чистоплюй нашелся!
— Ты думаешь, мне не стрёмно⁈ — внезапно взорвался Толян, его багровое от гнева лицо нависло над Аркадием. — А⁈ Ты думаешь, кому-то тут нравится убивать⁈ Нет! Не нравится! Но выбора нет, Аркаша… Как у солдата на войне! Есть приказ! А в нашем случае — необходимость!
— С волками жить — по-волчьи выть, — глухо добавил Олег, разминая затекшую шею. — Либо они нас, либо мы их. Третьего не дано. Усвой.
Аркадий, казалось, понимал это умом. Но юношеский максимализм, неприятие жестокости нового мира рвались наружу. Это читалось в каждом его вздрагивающем мускуле, в сжатых кулаках. Он вскинул голову, губы его дрогнули, готовые выплеснуть протест… но он стиснул зубы, и резко отвернулся.
Леонида, однако, завела эта вспышка.
— У тебя мать есть? — спросил он неожиданно тихо, завинчивая крышку термоса с металлическим скрежетом.
— Нету, — буркнул Аркадий в стекло.
— А кто есть?
— Бабка. Сестра младшая.
— Ну вот, — Леонид повернулся к нему, его глаза горели холодным огнем. — Представь их. Вот так. На веревке. Босых. Избитых. Голодных. Тянущихся хрен знает куда. День? Неделю? Месяц? Представил?
Аркадий не шевельнулся, но его уши стали мертвенно-белыми.