Пытаться что-то исправить сейчас, в кромешной тьме, бестолку: ночью все кошки серы. Оставалось лишь ждать рассвета. Пока последние проблески заката ещё цеплялись за горизонт, мы перенесли лагерь на новое место. Метрах в трёхстах от прежнего, на небольшой, но заметной возвышенности — подальше от коварной реки и её прибрежных зарослей, где мог затаиться враг.
Машины расставили по периметру, создав подобие вагенбурга. Сразу притащили на буксире серый в полоску «Ниссан»-микроавтобус и один из «универсалов» — раздолбанную «Волгу», оказавшуюся пригодной только как стационарное укрытие. Развели несколько костров. Не то чтобы было уж очень холодно, но когда днём плюс тридцать пять в тени, а ночью столбик термометра падает до пятнадцати, да ещё степной ветер пробирает до костей, тепло костра становится не роскошью, а необходимостью. Вспомнилось, как однажды, ещё в старом мире, на Троицу, рванули мы в Башкирию. Днём — адская жара, за сорок, все в шортах и майках. А к вечеру — резкое похолодание, ветер, дождь, а ночью вообще снег! Так и просидели до утра в машине, трясясь от холода. Сейчас, конечно, до снега не дошло — июль всё же, да и небо чистое, но сырость и холодок от реки давали о себе знать. Костерок — он и свет, и уют, и хоть какая-то защита от мрака, сгущающегося за пределами нашего островка света.
Всю еду, что была у нас в запасе, и всё что нашли в брошенных повозках каравана (вяленое мясо непонятного происхождения, лепёшки из грубой муки, коренья), отдали женщинам и детям. Сами же обходились крепким, обжигающе горьким чаем, заваренным на степных травах. До утра дотерпим. А там можно будет и поохотиться — дичи в этих краях, слава богу, пока хоть отбавляй. Утки на реке так и плещутся. Палкой, может, и не собьёшь, но с карабином — запросто. Ну или сразу рвануть обратно, в станицу.
Женщины еду приняли. Молча, без восторгов, но приняли. Даже кивками и жестами показали благодарность. Но их поведение оставалось загадкой. Свободные, худо-бедно накормленные… Казалось бы, тут бы и радоваться, и плакать от счастья. Ан нет. Они сбились в плотную кучу, словно овцы в непогоду. Молчат. Хмурятся. И зыркают исподлобья короткими, колючими взглядами. Одежда у всех до странности одинаковая: длинные, бесформенные платья-рубища из грубой, некрашеной ткани, перехваченные простыми верёвочными поясами. На головах — платки. Обувь — самодельные мокасины тоже однотипные, словно выданные по разнарядке.
Мужики, и Леонид, и Толян, и даже обычно молчаливый Олег, пытались их разговорить. Подходили, говорили ласково, спрашивали имена, откуда родом. Всё впустую. Молчат. Глаза опускают. И между собой не перешептываются — общаются только краткими жестами, кивками, взглядами. Когда им предложили пересесть поближе к кострам — отказались наотрез. Остались на самом краю нашего импровизированного периметра, отгородившись от нас и света костров натянутыми на палки простынями и покрывалами, создав свой маленький, мрачный мирок.