Настаивать? Бессмысленно и жестоко. Мало ли что у них в головах после пережитого? Психологические травмы, страх, культурные табу… Да и у самих проблем — выше крыши. Оставили их в покое. Занялись своими делами. Кто-то дежурил у костров, подбрасывая хворост и ветки — пока светло успели притащить от речки пару сухостоев. Кто-то копошился в машинах, проверяя трофейные «Ниссан» и «Волгу». Основные же силы были брошены на разбор «нижнего лагеря» — так мы прозвали брошенный караван. Телеги по одной подтаскивали на буксире к нашему холму и тщательно перебирали содержимое. Одежда (от современной до домотканой), посуда (фаянсовая и глиняная), книги (те самые, роскошные фолианты и простые тетради), украшения (дешёвая бижутерия и массивные, грубые вещи из серебра), техника (старые магнитофоны, различные часы, безжизненные корпуса ноутбуков) — вот основной состав захваченных трофеев. Настоящей удачей было бы оружие или боеприпасы, но кроме того проклятого двуствольного ружья из фургона, что уложило Аркашу, ничего путного не нашли. Ни одного патрона! Так что в плане усиления нашей обороноспособности выхлоп оказался, мягко говоря, никаким.
И ещё одно наблюдение, настойчиво лезшее в голову и, как выяснилось, не только в мою: среди освобождённых детей не было ни одного мальчика. Сплошь девчонки. От крох, которых матери несли на руках, до девчушек лет десяти-двенадцати. Все — в точных копиях маминых рубищ, разве что ткань чуть менее грубая, да оттенки серого и коричневого варьировались.
— Как-то не вяжется содержимое этих телег с картиной разграбленного города, — поделился сомнениями Леонид, подойдя ко мне, пока я сортировал кучу тряпья. Он кивнул в сторону женского табора. — И бабы эти… Не наши. Чужие.
— А с ними что не так конкретно? — спросил я, желая услышать его версию. Мои собственные мысли были слишком тревожными.
— Да странные они до жути, — понизил голос Леонид. — Такое чувство, что им вообще по фигу, что происходит. Поставили — стоят. Сказали сидеть — сидят. Покормили — едят. Как куклы безвольные. И молчат. Постоянно молчат. Не то чтобы испуганные — отрешённые какие-то.
— Может, они глухонемые? — мелькнула слабая надежда.
Леонид задумался на секунду, но тут же махнул рукой.
— Да ну, не похоже. На звуки реагируют. Поворачиваются, когда зовёшь. Слышат и понимают. Вот в чём загадка. Почему молчат? И почему… — он поискал слова, — почему они не похожи на тех, кого только что освободили? По идее, если их тащили на верёвках дикари, а потом появились мы, свои, в камуфляже и с автоматами — они должны были бы облепить нас, рыдать, целовать руки. А тут… Ничего. Ноль эмоций. Как будто так и надо.