* * *
— Не прижимайся ты так вплотную, Василий, от пыли дышать нечем!.. — попросил Леонид, пытаясь поудобнее устроиться на пассажирском сиденье Зямы. Мы только выехали за околицу станицы, а он уже вовсю зевал, широко разевая рот и закатывая глаза. Зевота — заразительная штука. Вообще-то окна были закрыты, но это ни разу не спасало — старые, перекошенные уплотнители в дверях давно превратились в декорацию. По-хорошему бы их сменить, да и щели в полу залатать, но и это не факт, что помогло бы кардинально.
Поэтому спорить я не стал. Тоже зевнул, смачно, до хруста в челюсти, и чуть притормозив, отстал от пикапа метров на пятьдесят. Дышать стало чуть легче, но едкая, мелкая пыль все равно висела в воздухе внутри кабины, оседая на губах, забиваясь в нос. Хотя чему удивляться? Конец июля, адская пора. Дождей не было уже почти месяц. Степь выгорела дотла, превратившись в желто-серое, растрескавшееся полотно. Земля просохла до каменного состояния, пыль поднималась столбом даже когда просто идешь по траве — что уж говорить про здоровенные колеса УАЗов, взбивающие эту сухую взвесь в настоящие тучи. За колонной тянулся плотный, непрозрачный шлейф, видимый за километры.
Глядя в окно на унылый, выжженный пейзаж, я снова подумал о природе нашего края. Плюсов, если посмотреть не предвзято, не так много. Иногда кажется, что их вообще нет, и люди селились тут исключительно не по своей воле. История — тому свидетель: гарнизоны для усмирения кочевников, каторга для ссыльных, лагеря для «врагов народа» — вот основные источники пополнения местной популяции. Степь… Все, что не у самой воды, мертво большую часть года. Лишь короткая весна, апрель–май, дает всплеск жизни — зелень, цветы, надежды. Про зиму и говорить страшно: минус тридцать со шквальным, режущим ветром — обыденность. Как бы тепло ты ни оделся — холод выдувает до костей за минуты. Со снегом — полная неразбериха: то бесснежно и морозно, то завалит выше крыш, парализуя все. Колебания температур дикие — за сутки столбик термометра может дважды рухнуть на двадцать градусов и дважды же подняться к нулю. Летом — обратный ад. Печет нещадно, в тени за пятьдесят — обычное дело. Горячий, сухой ветер «суховей» несет не облегчение, а удушье. Яичница на капоте машины — не шутка, готовится за пару минут. Асфальт плавится, липнет к колесам. Единственное спасение — река да кондиционеры.
Понятно, что человек ко всему привыкает. Даже к самому плохому. Но если ты не родился здесь, в этом царстве крайностей — адаптация может длиться всю жизнь, а то и не случиться вовсе. Леонид же — местный, коренной. Для него эти пыль и жара — родная стихия. Потому он, наплевав на все, укутался в старое, дырявое шерстяное одеяло, свернувшись калачиком на сиденье, буркнул что-то вроде: «Приедешь на точку — разбуди…» — и почти мгновенно засопел, отвернувшись к дверке.